Степан Фарбер – Дорога к успеху (страница 14)

Голова была тяжёлой, но не от сна – от мыслей, которые всю ночь ходили кругами, как уставшая сторожевая собака по вольеру. Вновь и вновь возвращались к одному и тому же: к взгляду того дальнобойщика, к его странно уважительному “девочка, у тебя голос настоящий”, к ощущению, что кто-то, пусть и случайный, впервые за долгое время увидел в ней не лишь фон к жареной картошке, а человека, у которого есть что сказать.

И, конечно, к Зоиным словам в кафе несколько дней назад, когда та, сидя за столиком и обводя пальцем невидимые круги на пластиковой поверхности, задумчиво произнесла:

“У тебя идёт период открытых дверей. Главное – не спрятаться в коридоре”.

Тогда Кристина только усмехнулась и привычно скинула это на счёт Зоиной любви к громким формулировкам. Но сейчас… Сейчас всё казалось чуть более зыбким, чем раньше. Как будто под ногами не бетон кафешной кухни, а какая-то тонкая перемычка, под которой раскинулась другая жизнь – та, в которой она не застряла на обочине трассы, а стоит на сцене, и слушают уже не потому, что делать больше нечего, а потому что люди хотят слышать именно её.

Она перевернулась на бок, прижала к груди подушку и прислушалась к себе: к лёгкой дрожи где-то под рёбрами, к тому самому ощущению, когда мир вроде бы ещё не изменился, но что-то внутри уже знает – скоро что-то случится.

И почти сразу это хрупкое состояние испортила банальность: телефон, валявшийся на табуретке у дивана, ожил короткой вибрацией, затем ещё одной, настойчивой. Кристина со вздохом потянулась к нему, машинально ожидая увидеть очередные сообщения от службы доставки, в которой она подрабатывала в ночные смены, но экран высветил знакомое имя.

Илья.

“Ты будешь сегодня вечером в кафе?”

Вопрос был простой, почти бытовой, но в нём чувствовалась та же нотка контроля, что и всегда – не просьба, не интерес, а проверка. Как будто он ставил галочку в своей внутренней таблице: где моя женщина, когда, с кем и в каком состоянии.

Кристина какое-то время смотрела на сообщение, раздумывая, отвечать ли сразу или оставить его без реакции, но в итоге пальцы сами набрали:

“Да. У меня смена до одиннадцати”.

Ответ пришёл почти мгновенно, как будто Илья сидел с телефоном в руках, ожидая именно этих слов.

“Поговорим. Не исчезай после работы.”

Не “давай поговорим”, не “можно мы поговорим?”, а именно так – как указание, как факт, который не обсуждается. Её губы сами собой сложились в тонкую линию.

– Отлично, – пробормотала она в пустую комнату, чувствуя, как утреннее хрупкое настроение уступает место знакомой тяжести. – Прямо с утра праздник.

Она поставила телефон обратно на табуретку, села, провела ладонями по лицу – будто пытаясь стереть усталость вместе с кожей, – и заставила себя подняться. На кухню идти не хотелось: понимание того, что там её ждёт вчерашний чайник с накипью, пара засохших ломтиков хлеба и полное отсутствие вдохновения, почему-то казалось особенно унизительным. Но есть всё равно нужно – день обещал быть длинным, а настроение у Ильи, если судить по его сообщениям за последние дни, – непредсказуемым.

Кафе встретило её привычным запахом масляного жаркого, табака и чего-то ещё неопределимо смешанного, но уже давно въевшегося в стены. С утра здесь было тихо: пару местных пенсионеров потягивали чай у дальнего столика, водитель маршрутки, зашедший “на пять минут”, уже двадцать говорил с барменом о том, как всё в стране устроено неправильно, а повариха Галя громко шуршала на кухне, ругаясь вполголоса на поставщиков, на цены и на свою жизнь заодно.

– А, Крис, ты уже тут. – Хозяин кафе, Аркадий Палыч, вышел из подсобки, поправляя ремень на брюках, которые всё равно держались больше на его животе, чем на талии. – Давай, включай свою аппаратуру там, к вечеру народ подтянется.

Он говорил с ней без особого тепла, но и без злобы – как с частью интерьера, ценной, но заменяемой. Иногда Кристине казалось, что если однажды она просто не придёт, он вздохнёт, взъерошит свои редеющие волосы и начнёт искать другого “поющего человека” – без драм, без пафоса, просто как новую микроволновку взамен сломавшейся.

Она прошла к небольшому подиуму, где стояла её гитара – старенькая, но вычищенная до блеска, с аккуратно сменёнными струнами, единственная вещь, о которой она заботилась почти нежно. Проверила звук, провод, динамик, сняла и снова повесила ремень – движения знакомые до автоматизма, но всё равно каждый раз вызывающие странное, чуть трепетное ощущение: будто она и правда готовится к выступлению, а не к очередной музыкальной подложке для чужих разговоров.

Пока она возилась с оборудованием, мысли сами вернулись к вчерашнему – к тому дальнобойщику, записавшему её на телефон. Он долго не уходил, потом ещё подошёл ко стойке, попросил у Аркадия Палыча номер телефона “этой девочки”, Кристины, правда, при ней этого не сделали – хозяин недовольно хмыкнул и перевёл разговор, но водитель не отступал, говорил, что у него сын “в музыке”, что, может быть, пригодится.

– А мне, – пробурчал тогда Аркадий, – чтобы она мне не надоела с этими своими песнями.

Кристина только усмехнулась, пряча смешанное чувство: то ли гордость, то ли досаду. В итоге водитель, махнув рукой, сказал, что и так запишет всё, что нужно, “мы и не такое отправляли”, и ушёл – вместе с тем странным ощущением, что мир на минуту перестал быть глухим.

Интересно, – думала она сейчас, не совсем осознавая, что уже дважды проверила строй гитары, хотя всё было в порядке, – он вообще что-нибудь отправит? И даже если отправит… кому оно надо? Какому-то незнакомому пацану из города?

Внутренний голос скептика, живущий в ней уже много лет, был громким и убедительным. Но рядом с ним, как подросток, который боится выйти на сцену, но всё равно вышел, шевелилась робкая надежда: а вдруг? а если всё-таки?..

Она взяла несколько аккордов – тихо, почти неслышно, для себя – и вдруг поймала себя на том, что играет не привычную кавер-подборку, а свою песню. Ту самую, что писала ночами, когда коммуналка затихала, и слышно было только, как где-то в соседней комнате храпит сосед-алкоголик. Слова сами всплыли в памяти, лёгли на музыку:

Если мир – это трасса, где фарами машут чужие мечты,

Я иду по обочине, веря, что где-то горят огни…

Она замолчала, обрывая строку на полуслове. Слишком личным было это – как будто она вдруг начала раздеваться посреди зала. Для такой откровенности здесь не было ни пространства, ни слушателя.

– Ты там долго ещё играть сама с собой будешь? – голос Аркадия Палыча вывел её из задумчивости. – К обеду люди пойдут, давай, что-нибудь повеселее репетируй. Чтобы ноги сами в пляс.

“Чтобы мозги не включались”, – подумала Кристина, но вслух только кивнула и переключилась на более нейтральный, “удобоваримый” репертуар.

День тянулся, как резиновая лента: не рвался, но постоянно растягивался, уже почти теряя форму. Местные заходили поесть, между собой обсуждали новости, цены на бензин, чью-то очередную измену, чьи-то долги. Кристина пела то, что от неё ждали, механически улыбалась, благодарно кивала за редкие купюры в баночке для чаевых, и время от времени взгляд её падал на дверь – как будто она ждала кого-то, хотя прекрасно знала, что сейчас приход Ильи – не радость и не спасение, а скорее ещё один, тяжёлый тень.

Он появился ближе к семи, когда небо за окнами уже начинало насыщаться вечерней синевой, а салфетки на столах были испачканы соусом и жирами. Вошёл, как обычно, без стука, с тем же чуть вызывающим размахом плеч, словно входил в место, которое ему принадлежит. На нём была старая куртка, знакомая до мельчайших складок, и те же тёмные глаза, в которых теперь, помимо привычной напряжённости, горело что-то ещё – беспокойство, насторожённость, как у человека, который чувствует: почва под ногами начинает ускользать.

Кристина заметила его издалека, ещё до того, как он подошёл к стойке, и внутренне напряглась. Пальцы, перебирающие струны, чуть сбились, но она тут же поправилась, сделала вид, что не замечает его, продолжая петь.

Илья постоял у барной стойки, окинул зал долгим взглядом, словно оценивая, кто сегодня свидетели, а кто – статисты, а затем медленно двинулся к сцене, остановившись неподалёку.

Он не перебивал, не кричал, не делал привычной “шутки” вроде “ну давай, спой нам что-нибудь нормальное”, от которой у неё всегда внутри всё сжималось. Просто стоял, слушал, и в этом молчаливом внимании было больше напряжения, чем в любых словах.

Когда песня закончилась, он подошёл ближе, настолько, что она буквально почувствовала его дыхание, смешанное с запахом сигарет и дешёвой жвачки.

– Красиво, – тихо сказал он, слегка наклонив голову. – Очень… для публики.

В голосе скользнула насмешка, осторожная, но всё равно колющая.

– Спасибо, – так же тихо ответила Кристина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – У меня ещё три песни по плану, давай потом поговорим.

– Я подожду, – Илья сел за ближайший стол, не отводя от неё взгляда. – У меня много времени. Для тебя всегда много.

Эти слова, по идее, должны были бы прозвучать ласково, но в них было что-то навязчивое, как густой духи, от которых быстро начинает болеть голова. Кристина почувствовала, как внутри поднимается лёгкая волна раздражения, но привычно подавила её – не время, не место, надо просто доиграть программу и уже потом… потом что? Разобраться? Решить? Снова всё спустить на тормозах?