Степан Фарбер – Дорога к успеху (страница 20)

Она набрала первое, самое простое:

«Здравствуйте».

Удалить. Написать: «Спасибо за ваш отклик» – слишком официозно. Стереть. Попробовать: «Откуда вы меня нашли?» – звучит агрессивно. Также стереть. Пальцы бегали по экрану, буквы появлялись и исчезали, как в детской игре «угадай загадку». В какой-то момент ей стало почти смешно: выходит, легче было годами петь перед равнодушной публикой, чем ответить на одно единственное сообщение.

Наконец она остановилась на нейтральном, почти сухом варианте:

«Здравствуйте, Максим.

Спасибо, что написали.

Да, у меня есть свои песни.

Простите, а что за фестиваль?»

Она долго смотрела на эти строчки, собираясь с духом, как перед прыжком в воду. Потом всё-таки нажала «отправить». Сообщение исчезло, а вместе с ним будто бы исчез и кусочек её привычной осторожности.

Телефон она положила рядом на подушку, как живое существо, которое может ответить в любую секунду. Но ответа не было. Минуты тянулись, вытягиваясь в вязкую нить. За стеной мать включает телевизор, ведущий громко спорит с кем-то в студии, кто-то смеётся неестественным, студийным смехом. Кристина встала, подошла к гитаре, вернулась, снова взяла телефон – пусто.

В какой-то момент усталость всё-таки прорвалась через нервное возбуждение. Тело напомнило, что весь день оно работало, носило тяжёлые подносы, стояло на ногах, держало гитару. Веки стали тяжёлыми, мысли – чуть вязкими. Она легла, не раздеваясь до конца, лишь стянув джинсы и накинув поверх себя плед. Телефон оставила в ладони – как ребёнок оставляет себе игрушку, с которой не может расстаться даже во сне.

Глаза закрылись почти сами собой. Но сон не пришёл сразу: сначала были обрывки мыслей – о Максиме, о его студии, которую она не видела, но уже представляла по-своему: полутёмная комната, мягкий свет, проводов больше, чем человеческих рук, и кабинет с большим окном, в которое виден город. Потом – воспоминания о Зое и её улыбке, когда та говорила: «Запомни, Крис, у тебя весна – точка разворота. Если не свернёшь – будешь жалеть потом всю жизнь». Потом – смутный образ Ильи, его тяжёлый взгляд, его рука, крепко сжимающая её запястье.

И где-то между этими мыслями, как будто из совсем другого фильма, всплыло другое – ощущение чьего-то дыхания у своего уха, тёплого, горячего, сбивчивого. Сначала она просто услышала его – странно отчётливо, будто звук шёл не из памяти, а из настоящего: ровное, усиливающееся, с хриплым оттенком в конце вдоха.

Кристина во сне ощутила, как по коже пробежал ток – лёгкий, чуть щекочущий, но от этого только сильнее ощущаемый. Будто кто-то невидимый скользнул пальцами по линии её плеча, медленно, лениво, как человек, который никуда не торопится и точно знает, что его не остановят.

Тёмная комната. Чуть приоткрытое окно, откуда тянет прохладой. Где-то далёкий шум – может быть, машины, может быть, ветер, может быть, музыка из соседнего дома. Она лежит на простыне, горячая от собственного сердца, и чувствует рядом – вес другого тела. Тяжесть не в смысле грубости, а в смысле присутствия: когда ты всем существом понимаешь, что рядом – не пустота.

Он наклоняется к ней, и она не видит лица – только силуэт, вырезанный слабым светом откуда-то сбоку. Линию подбородка, чуть заметную щетину, тень от ресниц. Она чувствует не его черты, а его температуру: ладони, которые скользят по её коже, не торопясь, будто изучают. Запах – не резкий, а смешанный: немного табака, немного дешёвого геля для душа, немного чего-то очень личного, чего нельзя купить и нельзя подделать. Запах мужчины, которого она в этот момент хочет так сильно, что внутри всё сжимается до боли.

Пальцы проходят по её ключицам, задерживаются на шее, где-то внизу вспыхивает тепло, которое разливается вверх, к лицу. Он что-то говорит ей – тихо, прямо в ухо, голос низкий, с лёгкой хрипотцой. Слова расплываются, не складываются в смысл, но тон вытягивает из неё ответный звук – тихий, почти стон. Она чувствует, как его рука ложится ей на талию, притягивая ближе, и мир сужается до двух точек: его дыхание и её собственное сердце, стучащее так громко, что кажется, его слышат все.

Губы касаются её шеи – осторожно, словно спрашивают разрешения, а потом сразу серьёзнее, глубже, требовательнее. Ладонь скользит по спине, вниз, и она, даже во сне, отчётливо понимает, что в этот момент больше не принадлежит ничему – ни этому городу, ни этому дому, ни этим людям, – только этому движению, этому прикосновению, этому тяжёлому воздуху, пропитанному желанием.

Всё остальное – вспышками. Чьи-то пальцы, впившиеся в простыню. Короткий, вырвавшийся сам собой смешок, когда он нечаянно задел её нос своим. Её собственный голос, чуть охрипший от того, что она произносит его имя – то ли шёпотом, то ли громче, чем хотела, и от этого по телу пробегает волна стыда вперемешку с восторгом. Имя – очень чёткое, узнаваемое, но именно в этот момент сон делает резкий поворот: словно кто-то выключает звук, оставляя движение, мимику, свет, но забирая возможность расслышать, кого она зовёт.

Он входит в неё – в этом движении нет грубости, только некоторая неуклюжая нежность, как у человека, который очень хочет, но всё ещё боится причинить боль. Она подаётся навстречу, и мир вспыхивает – не огнём, а белым, ослепительным светом, в котором нет ни её комнаты, ни города, ни закопчённого кафе на трассе, а есть только ощущение, что она, наконец, живая.

И именно в этот момент, когда всё должно было бы дойти до кульминации, когда её тело напрягается в сладком, почти болезненном ожидании, откуда-то издалека пробивается другой звук – навязчивый, назойливый, современный. Тот самый, реальный.

Телефон.

Он вибрирует у неё в ладони, заставляя всё содрогаться. Сон ломается, как хрупкое стекло, разбиваясь на тысячи мелких осколков. Боль оттого, что её выдернули, кажется почти физической. Кристина резко открывает глаза, хватая воздух, как после долгого нырка. Сердце колотится, волосы прилипли ко лбу, плед сбился.

За окном по-прежнему темно. Комната – та же. Она – та же. Только внутри ещё гудит то самое «почти», которое не успело дойти до конца.

Телефон продолжает вибрировать. На экране – новое сообщение.

Максим.

Утро, которое пришло после того странного, слишком живого сна, оказалось до обидного обыкновенным, таким серым и непритязательным, что Кристине на секунду показалось: всю ночную историю – с горячим дыханием у шеи, тяжёлой мужской ладонью, прижимающей её к себе так, будто от этого объятия зависела вообще чья-то жизнь, – ей просто подбросило воспалённое сознание, уставшее до предела от работы, недосыпов и бесконечного напряжения.

Она лежала на своей узкой, скрипучей кровати, уткнувшись лбом в застиранную наволочку, и долго не решалась открыть глаза, потому что пока они были закрыты, ещё можно было цепляться за какие-то обрывки – ощущение чужих плеч, запах кожи, в котором смешивалось что-то до боли знакомое с совершенно новым, неведомым, обещающим; прижатые к стене её ладони, его голос, который вроде бы шептал ей что-то на ухо, а вроде бы и нет, потому что слова распадались, как только она пыталась их восстановить.

Когда она наконец посмотрела на потолок – побелка, пошедшая трещинами, пятно от прошлогоднего протекания крыши, чёрная муха, безнадёжно барахтающаяся в паутине у угла, – чувство нереальности накрыло её ещё сильнее. Сразу стало ясно: здесь, в этой комнате, где пахло затхлостью, порошком и вчерашним ужином соседки, которая всегда жарила всё на одном и том же масле, невозможно было представить себя той женщиной из сна – раскованной, открытой, уверенной в своём праве на нежность.

Сон начал расползаться, как акварель в воде. Осталось только странное, тревожное послевкусие и одно короткое, прерванное чувство: в какой-то момент ей казалось, что она знает этого мужчину. Не просто как случайного гостя её фантазии, а как того, кто уже был рядом – когда-то, в другой жизни, в другой версии событий. Но стоило попытаться разглядеть его лицо, как оно будто бы закрывалось полутенью, за которой угадывался силуэт, очертания подбородка, линия шеи, но не больше.

– Бред, – сказала она вслух, качнув головой, будто так можно было окончательно стряхнуть с себя остатки сна.

Телефон на тумбочке мигал уведомлением – ночной тарифный рекламный спам, пара сообщений в общем чате кафе, где администратор с утра пораньше успел отчитаться о “новом меню” (которое, разумеется, включало всё те же котлеты, только с другим названием). Кристина полистала экран, не найдя ничего стоящего, и, морщась от холодного пола, встала, нащупывая ногами старые тапочки.

Комната встретила её привычным хаосом: стул, на который она накидывала всё – от джинсов до худи; гитара, прислонённая к стене, как немой свидетель всех её ночных попыток не сойти с ума; зеркало, по краю которого были воткнуты старые билеты на редкие концерты в областном центре – единственные “выходы в свет”, которые она себе позволяла.

Зеркало выдало ей отражение уставшей девушки лет двадцати семи, с тёмными кругами под глазами, спутанными волосами и чуть припухшими губами – то ли от сна, то ли от того, что она во сне много плакала или целовалась, она уже не могла понять.

– Ну и красавица, – пробормотала она, собирая волосы в тугой пучок.