Степан Фарбер – Дорога к успеху (страница 12)

Саше – Александру Сергеевичу, как он значился в офисных списках, – сообщение от отца пришло в момент, когда он сидел за компьютером в маленьком open space компании, занимавшейся, как это обычно бывает, «развитием цифровых решений в сфере музыкального контента». На языке начальства это звучало солидно, а по факту означало, что Саша и его коллеги целыми днями просматривали и прослушивали бесконечные ролики начинающих исполнителей, сортируя их по папкам: «перспективно», «можно в подборку для плейлистов», «проходной контент» и «лучше не показывать».

Он любил свою работу, хотя иногда она превращалась в странный поток одинаковых голосов и лиц: одни и те же позы, одни и те же попытки копировать уже существующих звёзд, одни и те же клише в текстах. И каждый раз, когда он выходил вечером из офиса, ему казалось, что у него в голове всё ещё продолжают звучать обрывки песен, как рингтоны, слепленные в одну, бесконечную мелодию. Но иногда попадалось что-то живое – такое, от чего он, несмотря на усталость, невольно выпрямлялся.

Увидев уведомление от отца, он сначала машинально отложил его – «потом посмотрю» – потому что дедлайны поджимали, а начальник уже третий день напоминал про отчёт. Но глаза всё равно возвращались к маленькому значку у мессенджера: отец редко что-то просил, а если уж просил, то с тем самым, немного трогательным упорством человека, для которого смартфон до сих пор остаётся загадкой.

«Слушай, тут девчонка одна…» – прочитал Саша и невольно улыбнулся. Он сразу представил себе, как отец стоял в каком-нибудь придорожном кафе с вытянутой рукой, пытаясь попасть в кадр и не уронить телефон.

«Голос – как у этих, которых по телеку показывают».

Он хмыкнул: для отца «по телеку» всё ещё оставалось главным мерилом успеха.

Саша включил файл, надеясь, что в лучшем случае сейчас услышит милую, но не слишком уверенную самодеятельность, которую можно будет похвалить отцу из вежливости. Но уже через несколько секунд понял, что ошибся.

Голос был действительно чистым – не в техническом, а в каком-то внутреннем смысле, как если бы человек пел не для того, чтобы понравиться, а потому что иначе не может. Он слегка фальшивил на паре нот, но это была та самая живная, настоящая фальшь, которая не раздражает, а, наоборот, создаёт ощущение, что это не студийный продукт, а живая ткань момента. И – главное – в этом голосе было узнаваемое «своё»: не подражание, не попытка быть «как кто-то», а отчётливое, пусть ещё не до конца оформленное я.

Саша невольно откинулся на спинку кресла, закрыв глаза, чтобы не отвлекаться на офисный шум. За спиной кто-то смеялся, кто-то стучал по клавиатуре, начальник где-то вдалеке совещался по Zoom, но всё это на пару минут отступило.

Когда запись закончилась, он, немного помолчав, переслушал её ещё раз. Потом третий. При этом ни разу не сказал вслух привычное «ну так себе» или «сложно продать», которые чаще всего сопровождали его внутреннюю оценку.

«Чёрт, папа, – подумал он, – ты иногда вытаскиваешь такие штуки, что мне становится стыдно за всех наших супер-алгоритмы».

Он посмотрел на файл, на сообщение от отца, потом открыл внутренний чат компании, пролистал список контактов и остановился на одном имени – Максим Дронов. Саша знал, что Максим, хоть и числится у них внешним партнёром и саунд-продюсером, давно уже превратился в человека, к которому можно отправлять всё нестандартное, всё, что не вписывается в обычные рамки. Если уж Максим говорит «в этом что-то есть», значит, это правда так.

«Макс, привет, – набирал он, – мне тут батя из рейса вещь прислал. Не смейся, просто послушай. У неё сыро, но там есть… ну ты сам поймёшь, что там есть».

Он прикрепил аудиофайл, ещё раз проверил, что не перепутал контакты, и нажал «отправить». Где-то в другом конце города, в квартире с недописанными аранжировками, недопитым кофе и полуразобранной аппаратурой, телефон Максима тихо вибрировал на столе, но тот пока ещё не отвлекался от своей работы.

А Кристина в это время, ничего не зная о том, что её голос уже странным образом, через несколько рук и устройств, шагнул далеко за пределы её маленького мира, стояла на своей мини-сцене и пела третью песню подряд, думая только о том, сколько ещё композиций осталось до условного «перерыва», когда она сможет сесть в углу с чаем и хотя бы пять минут не изображать перед посетителями бодрость.

В зале постепенно становилось шумнее: кто-то смеялся слишком громко, кто-то ругался на телефон, кто-то просто сидел, уставившись в тарелку, как будто там, в пюре или гречке, можно было найти ответы на вопросы жизни. Никто не знали, что прямо сейчас над их головами, где-то далеко, между башнями сотовой связи и спутниками, отчаянно пробивается цифровой сигнал с её голосом.

Дорога – та самая, по которой они все ездили, поэтому и считали её чем-то обыденным, – уже слушала Кристину, просто она об этом пока не подозревала. И каждый новый её аккорд, каждый упавший взгляд и каждый вздох становились частью той невидимой карты, по которой вскоре ей придётся идти.

Когда смена наконец закончилась и хозяин кафе, пробурчав что-то в духе «завтра без опозданий», захлопнул за собой дверь подсобки, Кристина на несколько секунд осталась одна в притихшем зале. Сквозняк лениво шевелил уголок засаленной скатерти у дальнего столика, холодильник с лимонадами гудел, как усталый старик, а за стеклом небо окончательно провалилось в чёрный, плотный, как пролитый битум, провал.

Она выключила микрофон, сняла гитару с плеча и медленно, почти бережно, понесла её к небольшому дивану в углу, который они с официантками в шутку называли «ложе музы». Гитара была тяжёлой – не по весу, по судьбе: столько ночей, слёз, чужих разговоров на фоне, столько невысказанных слов было втиснуто между струнами, что иногда ей казалось – если сильно встряхнуть инструмент, всё это высыплется наружу, как старые чеки из переполненного кошелька.

– Ты чего задумалась? – Илья появился рядом так неожиданно, что она вздрогнула. Он всегда, казалось, возникал из ниоткуда – то ли потому, что ходил тихо, то ли потому, что её мысли были слишком далеко, чтобы зарегистрировать его шаги.

– Ничего, – машинально ответила Кристина, хотя прекрасно знала, что его всегда бесило это «ничего». – Просто устала.

– Устала… – повторил он, откидываясь на спинку стула и глядя на неё прищуром, в котором вечно смешивались обида, недоверие и какое-то ожидание, которое он никогда не формулировал вслух. – От чего? От того, что поёшь тут по вечерам? Это тебе ещё повезло, Крис. У многих и такого нет.

Эта фраза ударила по ней, как пощечина, хотя сказана была будничным, почти ленивым тоном. «Тебе ещё повезло». Она слышала это с детства – от соседок, от завуча, от женщин в автобусе, которые считали своим долгом объяснить любой молодой девушке, что нужно «радоваться, что есть хоть что-то», а не мечтать о большем.

– Я знаю, что мне повезло, – сказала она, чувствуя, как внутри расправляется что-то жёсткое, до этого скрученное узлом. – Но ещё я знаю, что… это не всё, что может быть.

Илья усмехнулся, криво, с той самой ноткой снисходительности, о которую она в последнее время всё чаще спотыкалась.

– Опять началось… Фестивали, песни, Москва. Ты сама-то веришь, что там кто-то ждёт, как ты выйдешь на сцену и всех спасёшь своим голосом?

– Я никого не собираюсь спасать, – устало произнесла Кристина, оглядывая зал, будто пытаясь найти в нём хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом. – Я просто хочу… попробовать.

Она не добавила «пока не поздно», хотя мысль эта звучала в голове отчётливо. Ей было двадцать семь, и иногда казалось, что с каждым днём окно возможностей медленно, но неотвратимо опускается, как ржавый металлический рольставень на витрине магазина. Ещё немного – и защёлкнется с характерным лязгом, и тогда останется только стоять перед закрытой решёткой, глядя на своё отражение в мутном стекле и рассказывать себе, что «ну и не очень-то хотелось».

– Пока не поздно, – всё-таки вырвалось у неё. – Я должна хотя бы раз попробовать. Иначе… я не прощу себе.

Илья резко поднялся, стул скрипнул по плитке.

– Себе не простишь… А мне, значит, всё равно, да? Я что, по-твоему, буду ждать, пока ты там по фестивалям разъезжать будешь?

Он поднял голос, и в его интонации появилось то напряжённое металлическое дребезжание, которое Кристина знала слишком хорошо: это был предвестник сцены, после которой либо хлопают дверью, либо собирают осколки тарелок.

– Ты сейчас вообще о чём? – устало спросила она. – Мы даже никуда не ехали. Я просто… поговорить хотела. Слушай, давай не будем…

– Конечно, не будем, – перебил он её. – Мы никогда ничего не будем. Ты только говоришь, Крис. «Когда-нибудь», «если-нибудь», «вот если бы». Так всю жизнь и проговоришь.

Она почувствовала, как к горлу подступает комок: от обиды, от усталости, от того, что в его словах, при всей жестокости, был тот самый противный, нестерпимый процент правды, который делает любую критику особенно болезненной. Да, она говорила. Да, она откладывала. Да, она боялась сделать шаг – не потому, что не верила в себя, а потому, что понимала: если риск не оправдается, возвращаться будет некуда – ни внешне, ни внутренне.