Степан Фарбер – Чистые тени (страница 5)

– Девчонки, – начал он, и голос у него был виноватый, как у человека, который пришёл сообщить что-то неприятное, хотя сам не виноват. – Я… ну… вы сами понимаете… Он почесал затылок, оглядел их быстрым взглядом – будто проверял, целы ли инструменты, а не люди, – и всё-таки собрался:

– Второго отделения не будет. Это понятно. Полиция попросила всех разош… ну, в общем, они там… работают. Он замялся, подбирая слово, которое бы не звучало как «следствие».

– Конечно, – спокойно сказала Анна. – Это и нам понятно.

– Я вам… – администратор нервно переступил с ноги на ногу. – Я вам гонорар всё равно отдам, как договаривались. Мы же не… ну… это не по вашей вине… я так думаю.

«Я так думаю» прозвучало как «я очень надеюсь, что так», и как «пусть это будет так, иначе нам всем конец».

Анна кивнула. Гонорар был последним, о чём она сейчас думала, но она понимала: для него это жест не только денежный, но и почти суеверный – как если бы он пытался откупиться от беды, соблюсти ритуал: «вы выступили – мы заплатили, баланс сохранён».

– Вам, наверное, позвонят, – добавил он, понизив голос, хотя и так никого постороннего рядом не было. – Ну… из органов. Спросят, как всё было. Я скажу, что вы – профессионалы, что у нас никогда… ну… ничего такого. Он сказал это так, будто от его слов зависело, будут ли они жить дальше.

– Скажите правду, – ответила Анна. – Что мы вышли, отыграли три песни, после чего в зале стало плохо одной зрительнице. Всё остальное – не наша компетенция.

Администратор чуть растерянно кивнул. Ему, кажется, было легче, когда люди начинали суетиться, кричать, обвинять, требовать; спокойствие Анны пугало его больше, чем любые истерики.

– Ещё… – он замялся у двери, – я слышал, тут уже по коридору ходят… ну… говорят… Он бросил быстрый взгляд на Анну, словно примеряясь, не ударит ли она его за следующую фразу.

– Что? – спросила она, хотя прекрасно знала, какие слова обычно всплывают в таких ситуациях.

– Ну… что вы… – он опустил глаза, почти шепча, – ведьмы какие-то. Что у вас после концертов всегда… не всё ладно. Он сразу же поднял руки, словно сдаваясь: – Я не верю, честно! Просто… ну… слухи. Сами понимаете. Анна тихо усмехнулась, уголком губ.

– Конечно, слухи, – сказала она. – А вы – разумный человек. Поэтому идите, делайте свою работу и не слушайте глупости.

Он кивнул слишком быстро – так кивают люди, которые очень хотят быть разумными, но не уверены, получится ли, – и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В тишине, которая повисла после его ухода, хрустнула пластмасса: Соня наконец взяла бутылку воды и, не глядя, сжала её в руке.

– Ну всё, – сказала она. – Теперь официально. Мы – проклятые. Можно печатать на мерче.

– Замолчи, – одновременно произнесли Катя и Марина.

Анна не вмешалась. Она смотрела на дверь, за которой шевелились коридор, люди, чужие разговоры, и думала о том, что слухи – это тоже форма магии. Только очень дешёвая, низкосортная, но, к сожалению, весьма цепкая. Один-единственный шёпот в нужном месте – и через неделю весь город будет знать, что «на их концертах люди умирают».

А в городе, который и так привык жить на нерве, такая информация разрастается, как плесень в сыром подвале.

Она почувствовала, как в груди снова шевельнулся тот самый холодок, который пришёл во время концерта.

Чужое присутствие ещё не до конца ушло.

След остался – как запах.

– Я сейчас вернусь, – сказала Анна, отталкиваясь ладонями от стойки.

– Куда? – сразу спросила Марина, будто боялась, что её оставят здесь одну.

– В зал, – ответила Анна. – Посмотреть.

– Ты шутишь? – Алёна подняла брови. – Там, возможно, ещё эти… с погонами. Они же нам бошки оторвут, если увидят, что мы шастаем.

– Я не собираюсь шастать, – спокойно сказала Анна. – Я собираюсь посмотреть, где именно это произошло. И что там осталось.

Катя провела рукой по волосам, собирая их в импровизированный хвост, как если бы таким образом могла собрать и мысли.

– Ты уверена, что сейчас лучше не… отдохнуть? – спросила она. – Ты же сама говорила: после таких вещей надо минимум сутки не трогать следы, чтобы…

– Чтобы не спалиться, – закончила за неё Анна. – Да. Я говорила.

Она посмотрела на них всех сразу – по очереди, но почти одновременно, – и в этом взгляде было столько спокойной решимости, что спорить было бессмысленно.

– Но те, кто это сделал, уже спалились, – продолжила она. – Передо мной. Перед городом.

Она взяла со стула свой чёрный кардиган, накинула на плечи, словно плащ, поправила очки – привычный, будничный жест, – и, уже положив руку на дверную ручку, добавила:

– И я хочу знать, кому в Москве так сильно надоело жить.

На этом месте мысль ещё не была закончена: она только собиралась выйти в коридор, где пахло лекарствами и мокрой одеждой, а дальше – в зал, к тому самому месту у бара, где воздух всё ещё дрожал от чужой магии и недосказанных слов.

И именно туда она сейчас шла.

Анна, держа ладонь на холодной металлической ручке, на секунду задержалась – не потому, что сомневалась, идти ли, а потому что привыкла: перед любым выходом, даже если это не сцена, а всего лишь коридор, нужно сделать вдох, выровнять дыхание, собрать внутри по кусочкам то, что успело разлететься.

Она вдохнула – не так глубоко, как перед песней, но всё равно осознанно, чувствуя, как воздух гримёрки, тёплый, пахнущий потом, лаком, водой и чем-то ещё, неуловимо электрическим, обжигает горло, – и выдохнула, отпуская часть напряжения.

Дверь открылась без скрипа, как будто тоже понимала, что сейчас лучше не привлекать к себе лишнего внимания.

Коридор встретил её другим запахом – тем, который всегда появляется там, где недавно произошло что-то серьёзное: смесью лекарства и латекса, влажной одежды, свежего воздуха, принесённого с улицы через приоткрытую дверь, и ещё очень тонкой, почти невидимой ноткой – железа. Крови было немного, Анна это чувствовала, но для такого места, как клуб, даже пару капель достаточно, чтобы стены всё запомнили.

У дверей в зал стояла пара человек в форме – не парадной, не киношной, а той самой, в которой обычно торчат на посту у ОВД, – и кто-то в штатском, с папкой в руках и усталым лицом. Один из полицейских что-то записывал в блокнот, другой, прислонившись к стене, листал телефон, делая вид, что занят важными делами, хотя на самом деле просто не хотел смотреть в сторону, где ещё недавно лежало тело.

Анна пошла прямо, не ускоряя шаг, но и не показывая, что готова остановиться. Она всегда знала: если двигаться с таким видом, будто имеешь на это полное право, люди очень часто расступаются автоматически, просто потому что не успевают придумать причину, чтобы остановить.

Но сегодня этого было мало.

– Девушка, – один из полицейских отлип от стены, вытянул руку, не прикасаясь, но обозначая барьер, – вам туда нельзя. Там… осмотр.

Он не сказал «труп», не сказал «умершая», явно соблюдая некий внутренний протокол приличий.

– Я музыкант, – спокойно ответила Анна. – Мы только что выступали. Мне нужно забрать пару вещей со сцены.

Она чуть наклонила голову, глядя на него поверх очков, как смотрят на студента, пытающегося запретить преподавателю войти в аудиторию.

Полицейский на секунду растерялся – явно не ожидал однозначного, без истерики, без «вы не понимаете, я артистка» – и перевёл взгляд на человека в штатском. Тот поднял глаза от папки; у него было узкое лицо, тонкий нос, коротко стриженные волосы и взгляд, в котором усталость боролась с обязанностью быть внимательным.

– Вы – из группы? – уточнил он. – Из этих… как там… «Чистые Тени»?

«Началось», – спокойно отметила про себя Анна. Когда тебя называют не по имени, а по названию коллектива, значит, разговор перестаёт быть личным и становится протокольным.

– Да, – подтвердила она. – Вокалистка.

– Анна Морозова? – он заглянул в страницу блокнота, где, видимо, уже были записаны какие-то данные.

– Да.

Он пару секунд смотрел на неё, словно прикидывая, насколько она сейчас может быть неадекватной, а потом всё-таки кивнул:

– Хорошо. Только недолго. И не подходите к… – он чуть замялся, – к месту. Нам ещё работать.

«К месту», – это, конечно, удобно. Как будто смерть – это не человек и не точка в пространстве, а просто участок пола с особым статусом.

– Я поняла, – сказала Анна.

Она прошла мимо них, чувствуя на себе взгляды – не враждебные пока, просто внимательные. Люди в форме были к ней настороженнее, чем к обычной барышне, случайно зашедшей посмотреть, «что там случилось»: они уже знали, что она связана с тем, что произошло, хотя бы потому, что стояла на сцене, когда девушка упала. Но она была для них частью уравнения, а не его ответом, и это давало ей несколько драгоценных минут.

Зал выглядел… не пустым – людей ещё было довольно много, – но как-то неправильно заселённым. Обычно после концерта здесь стояла кашеобразная толпа, склонная задержаться, допить, договорить, обсудить, снять последние сторис; сейчас большинство уже тянулось к выходу, как вода, стремящаяся в слив.

Кто-то стоял кучками, оживлённо перешёптываясь, размахивая руками – так всегда бывает, когда люди становятся свидетелями чего-то, что уже завтра можно будет превратить в историю «а вот я там был». Кто-то, наоборот, сидел на барных стульях и молча пил, уткнувшись в стакан, как будто жидкость могла дать ответы на вопросы.