Степан Фарбер – Чистые тени (страница 4)

Соня шла первой, по привычке задавая темп – короткими, быстрыми шагами, будто коридор был узким переходом между двумя частями сцены, а не пространством между бедой и попыткой от неё отгородиться. Марина – следом, чуть прижимая к себе бас, словно боялась, что кто-то вырвет его у неё из рук; Катя и Алёна – рядом, как тройняшки, которые десятилетиями отрабатывали одно и то же построение; Анна замыкала их строй, и каждый их шаг отдавался у неё в висках, как удар малого барабана, только без музыки.

Гримёрка встретила их всё тем же тёплым, спертым воздухом, запахом лака для волос, дешёвого дезодоранта и электричества.

Как будто ничего не произошло.

Разве что вода в пластиковых бутылках на стойке казалась чуть мутнее, чем полчаса назад, а зеркало – темнее, как если бы оно тоже что-то увидело и теперь не хотело это отображать.

Соня, зайдя, тут же хлопнула дверью сильнее, чем требовалось, и это движение, резкое и почти детское, странным образом вернуло помещению реальность: лампочки дрогнули, где-то сверху посыпалась пыль, один из стаканчиков опрокинулся и покатился по стойке, оставляя мокрый след.

– Ну кошмар, – сказала она после короткой паузы, в которой все старались сделать вид, что дверь не грохнула, – просто невероятный старт сезона. Она бросила палочки на кушетку так, как будто бросала вызов миру, но палочки лишь бессильно перекатились и упали на пол, ударившись о линолеум беспомощно, как чужие руки.

– Можно, пожалуйста, без комментариев первые пять минут, – тихо попросила Катя, аккуратно ставя кейс с клавишами к стене. – У меня и без твоих эпитетов в голове всё булькает.

– А что, по-твоему, надо говорить? – вскинулась Соня. – «Спасибо, что выбрали наш сервис, смерть в подарок ко второму куплету»?

– Соня, – вмешалась Анна, и имя ударницы прозвучало так, как в детстве у неё, наверное, звучало «Софья Котова» из уст классной руководительницы: без крика, но с таким уровнем выговоренности, что спорить не хотелось. – Замолчи. Хотя бы сейчас.

Соня сжала губы, раздула ноздри, но, к удивлению самой себя, послушалась.

Она плюхнулась на край кушетки, закинув одну ногу на другую, начала нервно дёргать шнурок на кроссовке, и от этого движения ботинок постукивал по полу, задавая новый, ненужный ритм.

Марина не села – она стояла посреди гримёрки, чуть покачиваясь, как будто под ногами у неё был не линолеум, а палуба корабля, и тот медленно, но неумолимо уходил в сторону.

– Она… – начала Марина и оборвала фразу, потому что конец её был очевиден.

Никто не произнёс слово «умерла».

Слово было лишним: его приносили с собой те, кто ходил сейчас по коридорам в зелёных куртках и хрустящих перчатках, те, кто щёлкал пластиковым корпусом тонометра, те, кто заполнял формы, ставил галочки и «время смерти – ориентировочно».

– Это не мы, – жёстко сказала Алёна, будто отвечая не сестре, а невидимому обвинителю. – Слышите? Это. Не. Мы.

Каждое слово – как удар медиатором по струне, намеренно; ни тени сомнения.

Катя подняла взгляд от пола, на котором, кажется, пыталась сосчитать все прожжённые сигаретами пятна, и посмотрела на неё поверх очков, которые на сцене она никогда не надевала, но в гримёрке позволяла себе.

– Я рада, что хотя бы ты в этом уверена, – сухо заметила она. – Осталось убедить всех остальных.

– Всем остальным мы не обязаны ничего объяснять, – отрезала Алёна, но голос её дрогнул, и эта дрожь выдала, что уверенность – наполовину броня, наполовину молитва.

Анна слушала их голоса, как слушают оркестр после репетиции: не отдельные фразы, а общий шум, оттенки, паузы между словами.

Шум был неправильный.

Обычно, после концерта, гримёрка заполнялась тем особым гулом, в котором смешивались усталость, облегчение, нервный смешок и обсуждение каких-то мелочей – кто куда не попал, где звукорежиссёр не выкрутил вовремя, какой идиот уронил стакан в первом ряду. Сегодня этот гул отсутствовал. Было ощущение, будто они сидят не после концерта, а после допроса, который ещё, возможно, впереди.

Анна чувствовала, как оставшийся в ней поток – тот самый, который они подняли в зале, – не рассеивается, как обычно, а ходит по кругу, не находя выхода.

Внутри было тесно от чужого страха и чужих вопросов.

Она сняла очки, аккуратно, двумя пальцами, как снимают маску после спектакля, и на секунду прищурилась, привыкая к размытости мира. Всё стало мягким, контуры – размытыми; люди превратились в пятна с голосами.

Иногда ей нравилось это состояние: можно было не видеть лишнего, а просто слышать. Сейчас – не нравилось. Ей казалось, что любые лишние фильтры между ней и реальностью – опасны.

– Давайте по порядку, – сказала Анна, и голос её был ровным, но в нём чувствовалась та самая стальная нить, которую не перебьют ни шутки, ни истерики. – Первое: мы никого не трогали. Никого. Мы работали по минимуму. Я не тянула ни одной цели, кроме общей.

– Я тоже, – сразу откликнулась Катя. – Память не трогала, сны не трогала, всё шло фоном. Я даже подложку на «Сон о городе» срезала наполовину, чтобы не… ну… ты знаешь.

– Я качала только общий ритм, – быстро сказала Соня, словно оправдываясь перед судом. – Да, на бридже добавила пару акцентов, но это не… ну… от этого люди не падают.

Марина молча кивнула: её функция в потоке в этот раз была почти пассивной – держать низ, фундамент, не давая энергии утека́ть в пол. Она и держала. До самого… момента.

– А я, между прочим, вообще сегодня была пай-девочкой, – попыталась усмехнуться Алёна, но в голосе её прозвучала фальшивая нота. – Ни одной провокации, ни одной подсечки. Хоть в учебник заносите: «пример безопасного ведения концерта».

Анна вновь надела очки, вернув миру чёткость.

Ей нужно было видеть лица, чтобы понять, кто из них говорит правду, кто – пытается убедить себя в собственной невиновности.

Всем было страшно.

Но страха типа «нас посадят» или «нас больше не позовут выступать» пока не было – он придёт позже, когда начнутся звонки и письма. Сейчас был другой страх: старый, первобытный, ведьминский – страх, что ты потерял контроль над силой, к которой не имеешь права относиться как к игрушке.

– Хорошо, – медленно сказала Анна. – Тогда второй вопрос.

Она чуть подалась вперёд, опираясь ладонями о стойку, где стояли бутылки с водой, и стекло под её пальцами тонко дрогнуло, реагируя на внутреннее напряжение.

– Что вы почувствовали в тот момент. Не «что увидели» – это я тоже видела. А что почувствовали. Соня первой хотела было ответить – у неё вообще все реакции были первыми, – но Марина неожиданно опередила её.

– Там… – сказала она и замолчала, подбирая слово, будто оно могло порезать язык. – Там, где она стояла… как будто какая-то дырка образовалась.

Она провела рукой в воздухе, очерчивая невидимый круг.

– Я держала этот общий слой, как ты просила, – продолжила она, глядя на Анну почти виновато, – он шёл ровно, а потом там стало… пусто. Даже не так, как когда человек просто вырубается от жары, – там хотя бы что-то остаётся, какой-то… шум, остаток. А тут – ничего. Как если бы кусок комнаты просто вырезали. Катя кивнула, медленно, будто подтверждая медицинский диагноз.

– У меня по гармонии тоже всё скособочило, – призналась она. – Не технически, а… внутренне. В какой-то момент аккорд перестал помещаться в пространстве, как будто там стало меньше места. Я на автомате перестроилась, чтобы не развалилось, но ощущение было мерзкое.

– А у меня, – вмешалась Соня, – такое чувство, как когда соседнюю комнату резко заглушают. Ты стучишь по тарелкам, а звук оттуда не возвращается. Я подумала, что это просто… ну… зал провалился, типа все разом перестали двигаться. А потом увидела, что она падает.

Анна слушала, и то, что они говорили, совпадало с тем, что почувствовала она сама.

Не естественная смерть, не внезапный инсульт, не «сердце не выдержало» – такие случаи тоже бывали, и магия их, как правило, обходила стороной, не вмешиваясь.

Здесь было вмешательство. Очень точное, очень аккуратное, бесцеремонное в своей наглости.

Чужая рука залезла в их поток, как в чужой кошелёк, и вынула из него одну, конкретную жизнь. Они – провод, они – фон, они – прикрытие.

Тот, кто это сделал, явно знал, как они работают.

– Это был не случай, – тихо подвела итог Анна. – И не мы.

Она повторила это вслух, будто закрепляя, вбивая гвоздь: «не мы».

Марина чуть выдохнула, словно ей позволили нести рюкзак не одной. Алёна коротко усмехнулась, но уже без бравады – скорее, как человек, который дождался подтверждения собственной догадки. Соня перестала дёргать шнурок на кроссовке. Катя, напротив, напряглась ещё сильнее: для неё отсутствие вины автоматически означало необходимость искать виновного.

В дверь постучали – осторожно, двумя короткими стуками, как стучат не начальники и не друзья, а люди, которым надо войти по работе.

– Да, – сказала Анна, не меняя позы.

Дверь открылась, и в гримёрку заглянул администратор клуба – тот самый, чьё имя они каждый раз забывали, хотя он не менялся уже лет пять. Невысокий, с вечными синяками под глазами, в чёрной футболке с логотипом «Афонии» и неизменной связкой ключей на поясе, он всегда производил впечатление человека, который одновременно здесь живёт, работает и умирает, – просто в разное время смены.

Сейчас он выглядел усталым сильнее обычного.