Степан Фарбер – Чистые тени (страница 3)

Чужая воля – аккуратная, терпеливая, злая по-своему – медленно вплеталась в тот же самый энергетический слой, который они сейчас держали. Не в центр, нет; по краю, осторожно, как вор, который сначала проверяет, не скрипит ли пол.

Анна, не сбиваясь, вытянула следующую ноту чуть дольше, чем планировала, словно пробуя пространство на вкус. В горле у неё ничего не изменилось, а вот внутри, где-то между солнечным сплетением и тем самым невидимым местом, которое она всегда называла «узлом», стало тесно.

Чужая сила не пыталась перехватить управление – пока. Она лишь подцепляла отдельные, тонкие ниточки, как будто выбирая себе жертву.

Она почувствовала, где именно.

Её взгляд, который до этого скользил по залу чуть поверх голов, как положено фронтвумен, опустился чуть ниже, сместился вправо и остановился.

Возле барной стойки, в третьем ряду от сцены, стояла девушка в красной худи. Красный цвет в этом чёрно-сером море одежды бросался в глаза, как капля крови на снегу. Девушка была невысокая, волосы собраны в небрежный хвост, лицо бледное, но живое, обычное – таких лиц в городе тысячи. Она подпевала, но не попадала в ноты; губы её двигались с небольшим опозданием, как у человека, который знает текст, но чуть-чуть отстаёт от реальности.

К ней и тянулась чужая энергия.

Тонкая, ледяная, липкая.

Нет, подумала Анна. Не здесь. Не сегодня. Убирайтесь.

Слова она не произнесла вслух; голос продолжал петь текст, в который были вшиты другие, совершенно невинные слова. Но внутри, там, где у других людей заканчиваются мысли, а у неё начинались заклинания, эту фразу услышал тот, кто пытался сейчас протянуть руку.

Ответа не последовало.

Чужая сила, словно не заметив её сопротивления, продолжала подцеплять ниточки, уже чуть смелее.

Анна подняла голос выше, чем требовала мелодия, добавив в него вспышку света – ту самую, которая обычно использовалась, чтобы вытащить человека из панической атаки или обморока. Она направила этот свет к девушке в красной худи, как прожектор.

На секунду ей показалось, что это сработало: девушка чуть выпрямилась, плечи её дрогнули, рот закрылся, она просто стояла и смотрела на сцену, широко открытыми глазами.

Поток вокруг неё пришёл в зыбкое равновесие.

Но чужая сила врезалась глубже.

Не в поток – в саму девушку.

Время, как это иногда бывает в моменты несчастных случаев, вдруг разделилось.

Для зала всё произошло очень быстро: кто-то перестал петь, шагнул назад, споткнулся о чужую ногу, осел на пол; сначала не поняли, потом закричали, кто-то потянулся к телефону, кто-то – к ней, кто-то, наоборот, отскочил, как от огня.

Для Анны всё растянулось.

Она видела, как красная худи на долю секунды натягивается на груди, как если бы внутри что-то дернулось. Видела, как глаза девушки расширяются, как рот открывается, но звук не выходит. Видела, как чужая, ледяная нить резко сжимается, как рыболовная леска, и рвётся, забирая с собой то, что цепляла.

И в ту же секунду канал, через который они сейчас работали с залом, оборвался в одной точке.

Не во всём объёме – нет, поток продолжал идти, люди всё ещё пели, кто-то хлопал, кто-то прыгал; музыка продолжала звучать. Но в месте, где стояла эта девушка, образовалась дыра, провал, в котором не было ничего, даже эха.

Чужая сила отпустила. Исчезла.

Словно её никогда и не было.

Анна допела строчку, закончила куплет, вышла на припев – всё на автомате, точь-в-точь, как они репетировали десятки раз. Голос её не сорвался, нота не дрогнула. Профессионализм, возведённый в магию.

Люди близко к сцене ещё не поняли, что происходит у бара. Они продолжали подпрыгивать, махать руками, снимать на телефон, а в глубине зала уже возникал тот самый глухой, тревожный шум: «эй, ей плохо», «вызови скорую», «подвиньтесь», «не снимай, тебе что, совсем делать нечего?».

Соня, из-за барабанов, видела это место только краем глаза, но по тому, как в зале изменился ритм движения, поняла: что-то случилось. Она сбилась на долю удара, но тут же выровнялась, упрямо вбивая метроном в пространство, как будто тем самым могла удержать мир от распада.

Марина почувствовала провал буквально телом: вибрация, шедшая по басу, колыхнулась, как волна, обрушившаяся на неожиданную яму. Её пальцы на грифе дрогнули, но она, стиснув зубы, продолжала играть, вдавливая каждую ноту в пол, в стены, в фундамент.

Катя, не отрываясь от клавиш, перевела взгляд на Алёну; та уже, чуть скосив глаза, тоже заметила движение у бара. Но обе знали: если они сейчас остановятся, поток рухнет совсем.

Анна, стоя в центре сцены, уже не видела девушку – её закрывали спины, поднятые руки, чьи-то плечи. Она видела только яркие вспышки экранов, вытянутые руки, несогласованные движения тела толпы, пытающейся уступить место людям, которые тянули кого-то к выходу.

Её голос в этот момент звучал особенно чисто, почти без примесей; в нём не было ни одного лишнего дыхания, ни одной сорванной ноты.

Она допела песню до конца.

Световик, ничего не понимая, но действуя по плану, дал финальную вспышку, залив сцену тёплым золотым светом. Зал по инерции закричал – не от восторга, а просто потому, что так положено после песни, – но этот крик быстро затих, превращаясь в шёпот и тревожные реплики.

Анна позволила последнему аккорду повисеть в воздухе и медленно, очень медленно опустила руку с микрофона.

Внутри неё было не пусто, нет, – в ней бушевал тот же самый поток, но в самом центре этого бурления оставалось одно, очень холодное, очень твёрдое ощущение.

Нас подставили.

Это было не сомнение, не гипотеза, а факт, такой же очевидный, как то, что кирпичная стена за спиной сцены сырая, что очки на её носу запотели от жары, что девочка в красной худи больше не стоит у бара.

Она обвела взглядом зал.

В телефонах мерцали экраны, кто-то уже снимал не сцену, а пространство у выхода, где копошились люди в попытке освободить проход. Кто-то плакал, кто-то смеялся нервно, кто-то ругался, требуя включить свет. Кто-то, наоборот, застывал, не зная, что делать.

Город в этот момент тоже прислушивался.

Где-то далеко над ними гудело ночное метро, под землёй, под трубами, под кабелями; где-то в другом районе скорая выезжала на какой-то иной вызов; где-то выключали свет в окнах, опускали жалюзи, закрывали двери подъездов. Всё это продолжало жить своей жизнью, но сюда, в «Афонию», в этот маленький, тесный клуб, сейчас стекалось тонкое внимание: ещё одна смерть, ещё одна странная случайность, ещё один эпизод, который назовут потом то ли несчастным случаем, то ли «сердечной недостаточностью».

Анна, всё ещё держа микрофон, наклонилась вперёд, как будто хотела что-то сказать в зал, но передумала. В микрофон она произнесла лишь дежурное:

– Делаем паузу. Воздух. Вода. Не толкайтесь.

Голос её прозвучал спокойно, почти буднично, и это, как ни странно, подействовало на людей лучше любых криков: они начали двигаться более осмысленно, кто-то вышел покурить, кто-то пошёл к бару, кто-то сел прямо на пол.

Микрофон она выключила, опустила, и уже без звука, одними губами, сказала – не залу, а тому, кто мог потенциально её услышать, где-то там, по ту сторону обычной реальности:

– Это была ошибка. Твоя. Не наша.

И город, кажется, согласился.

Он не ответил словами – никогда не отвечал словами, – но где-то вдалеке, над спящими дворами, над пустыми трамвайными остановками, над тёмной поверхностью Чистых прудов дрогнул воздух, как от далёкого, почти неслышного раската грома.

Это был только разогрев.

Настоящий концерт ещё впереди.

Глава 2. Эхо после аплодисментов

Аплодисменты, как это ни странно, всё-таки были.

Не те, что обычно – горячие, длинные, с выкриками «браво» и просьбами «ещё одну», – а какие-то скомканные, виноватые, словно люди хлопали не группе, а факту того, что всё это наконец закончилось и можно выдохнуть, пойти курить, писать друзьям «ты не поверишь, что сейчас было» и делать вид, что никто только что не видел, как у кого-то посреди песни выключили жизнь.

Этот звук – несколько десятков ладоней, хлопающих больше по привычке, чем от радости, – растянулся в коридорах клуба, ударился о низкие потолки, попал в щели между кирпичами и там застрял, так и не превратившись в то тёплое, плотное «бу-у-ум», к которому «Чистые Тени» привыкли.

Он ещё какое-то время дрожал в воздухе, когда лампы в зале уже включили на полную, когда на сцену поднялись люди в зелёных куртках и с носилками, когда техник, бледный как простыня, отключал аппаратуру, не глядя на собственные руки, а бармены, всё так же автоматически наливая, шептались друг с другом, смотря в сторону выхода, где застряла толпа.

Группа вернулась в гримёрку не сразу.

Сначала было непонятное «постоять в кулисе», когда ты вроде ещё на работе, но при этом уже никому не нужен; потом кто-то из персонала, не встречаясь глазами, пробросил: «Девочки, вы пока… ну… лучше туда не ходите, окей?», и этот аккуратный, почти ласковый «туда» обозначил всё сразу – и тот угол у бара, и тело, уже накрытое термопокрывалом, и тех, кто в форме, и первые вопросы, и будущие протоколы, и «мы с вами ещё свяжемся».

Так что они шли по коридору, как идут по коридору после проваленного экзамена: вроде бы никто прямо сейчас тебя не ругает, но в воздухе висит ощущение, что всё пошло не так, и исправить уже ничего нельзя.