Степан Фарбер – Чистые тени (страница 7)

Анна осталась на сцене ещё на пару секунд, позволяя себе последний раз «послушать» зал. Складка в воздухе никуда не делась; она знала, что исчезнет только через сутки, может быть, через двое, когда пространство окончательно затянет эту рану.

Она мысленно запомнила её положение – относительно сцены, бара, входа – как запоминают координаты опасного рифа в море.

Потом сняла со стула свой планшет с текстами, который на всякий случай всегда лежал под рукой, хотя она давно знала все песни наизусть, проверила, не забыла ли что-то ещё, и, не оглядываясь, пошла обратно за кулисы.

Коридор встретил её снова лекарственным запахом и низким гулом голосов. Возле гримёрки стояла Марина – видно, не выдержала и вышла её ждать; она опиралась спиной о стену, скрестив руки на груди, и выглядела так, будто всё это время стояла, не двигаясь.

– Ну? – спросила она ещё до того, как Анна подошла.

– Там… чисто, – ответила Анна, и это слово прозвучало мрачно. – Слишком чисто.

Она открыла дверь, пропуская Марину вперёд, и добавила уже в полголоса:

– Как в операционной после операции, где забыли сказать, что пациента убили специально.

Марина вздрогнула, хотя метафора была всего лишь метафорой.

В гримёрке остальные сразу подняли на них глаза: Соня – с места, Алёна – от телефона, в который тупо смотрела, не видя экрана, Катя – от пустой папки, которую она уже минут десять листала, как будто там могли появиться новые ноты.

– Ну что? – спросила Соня. – Там написано кровью: «убью ещё пятерых»?

– Нет, – ответила Анна. – Если бы они умели оставлять такие послания, было бы проще.

Она прошла к стойке, налив себе воды, сделала несколько маленьких глотков – не для жажды, а чтобы вернуть голос к обычному человеческому режиму, – и, опираясь о край ладонями, сказала:

– Это был аккуратный выдерг. Чистый, холодный, чужой. Не паника, не случайная вспышка. Работа.

– Чья? – сразу спросила Катя.

Анна подняла голову и посмотрела на неё, на секунду задерживая взгляд.

– Наших коллег, – медленно сказала она. – Тех, кто работает через людей, а не с людьми.

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего весёлого.

– Тех, кто считает, что город – это просто сцена для их личного спектакля.

Она помолчала, давая им возможность переварить, и уже тише добавила:

– И да. Они знали, где мы сегодня играем.

Слово «они» повисло в воздухе, как ещё одно эхо – не аплодисментов, не криков, а давней, очень старой истории, которой ей пока не хотелось делиться, но которую игнорировать уже не получалось.

В это время в телефоне Алёны вспыхнул экран – уведомление из какого-то чата.

Она машинально взглянула, и лицо её тут же изменилось: в глазах появился тот специфический блеск, который бывает у людей, читающих новости, где фигурирует их имя, даже если оно написано с ошибкой.

– Ну всё, – сказала она глухо. – Пошло.

– Что именно? – спросила Соня.

Алёна повернула к ним экран. На нём была открыта анонимная музыка-помойка, один из тех каналов, где всегда первым появлялось всё самое гадкое.

Пост был свежим – десятиминутной давности – и начинался фразой:

«Говорят, на концерте “Чистых Теней” только что умерла девушка. Кто был в “Афонии” – подтвердите/опровергните. Но если это правда, то, кажется, у нас новая “проклятая” группа».

Под постом уже шла цепочка комментариев: «я был там, выносят на носилках», «ничего удивительного, с такой музыкой», «они ещё в интервью шутили, что ведьмы, вот и дошутились», «треш, конечно, но хайп будет».

Анна посмотрела на эти строки так, словно перед ней лежали не буквы на экране, а живые черви, вылезающие из только что выкопанной ямы.

– Эхо, – тихо сказала она. – Эхо после аплодисментов.

Она знала: остановить его уже невозможно. Можно только попытаться перекричать. Или превратить в другую мелодию.

И именно этим им теперь придётся заниматься.

Глава 3. Дом, который слушает

На следующее утро Москва выглядела так, будто ничего не произошло.

Вагончики метро всё так же проглатывали и выплёвывали людей на станциях, машины стояли в привычных утренних пробках, дворники лениво размахивали оранжевыми метёлками, сдирая с асфальта вчерашний дождь вместе с окурками и обёртками; в кофейнях ставили на стойки бумажные стаканы с одинаковыми именами на крышках.

Новость о том, что «на концерте какой-то инди-группы в подвальном клубе умерла девушка», уже ползла по лентам, но занимала там не первые строки, а где-то середину между «провалился очередной ремонт дороги» и «аллею в спальном районе назвали в честь кого-то, кого никто не знает».

Город не считал произошедшее катастрофой.

Для города это было просто ещё одно «ночной инцидент в баре».

Зато для тех, кто стоял на сцене, ночь не закончилась даже утром.

Анна спала плохо – если эти узкие провалы в серое, без снов, состояние можно было назвать сном. Каждый раз, когда она закрывала глаза, ей мерещилась та самая складка в воздухе над баром, тонкая вертикальная морщина, и ощущение холодной пустоты, облизавшей зал, возвращалось, как зубная боль, которую заглушили таблеткой, но не вылечили.

Телефон вибрировал каждые несколько минут – сообщения, упоминания, ссылки, вопросы, смешки в чатах, панические «ты жива?», настойчивые «ну расскажи, как оно было» от тех, кто считал, что имея в телефоне номер музыканта, автоматически получает право на эксклюзивные комментарии.

Анна сначала попыталась не смотреть, положив телефон на беззвучный и убрав его подальше, но даже сквозь тишину чувствовала, как электронный поток летит к ней, как новая, ещё более раздражающая разновидность энергии: безликая, неуправляемая, липкая. В какой-то момент она просто выдернула зарядку из розетки, позволила батарее умереть и впервые за долгое время почувствовала странное облегчение от того, что мир хотя бы на пару часов перестанет требовать от неё ответов.

Впрочем, спрятаться надолго всё равно не получалось.

К полудню она уже знала: сидеть по отдельным квартирам и наблюдать, как в сети расползается слово «проклятые», – худший вариант из всех возможных. Поток, поднятый вечером, всё ещё не схлынул до конца; после того, как его грубо оборвали, он завис, как недоигранная нота, и теперь его нужно было или довести до финала, или превратить во что-то иное, пока он окончательно не скис.

А значит, надо идти туда, где он умеет рассеиваться правильно.

В дом.

Дом на Чистых прудах не значился ни в каких официальных перечнях «мест силы» и не фигурировал в путеводителях. Фасад его ничем особенным не выделялся: старый трёхэтажный особняк начала XX века, переживший всё, что полагается приличному московскому дому пережить – войну, коммуналки, ведомственное общежитие, чью-то контору с пластиковыми окнами на первом этаже, очередной «ремонт с перспективой апартаментов», который так и не случился.

Сейчас в доме снаружи ничего интересного не было. Пожелтевшая штукатурка, местами облупившаяся, зелёная дверь с облезшей латунной ручкой, пара чёрных глаз видеокамер, лениво моргающих красным огоньком, стараясь выглядеть грознее, чем они есть. На уровне первого этажа тонкой полоской тянулась вывеска студии йоги, где по вечерам худые девушки в лосинах пытались обрести гармонию под звуки тибетских чаш.

Всё самое важное находилось ниже.

Анна шла к дому пешком, от метро, не потому, что любила прогулки, а потому что так легче было слушать город – прямым, не забитым стеклом и металлом способом. Асфальт под ногами мягко отдавал вибрацией; на перекрёстке, где трамвай скрежетал по рельсам, звук на секунду становился резче, а потом снова уходил в ровное гудение.

Чем ближе она подходила к Чистым прудам, тем ощутимее становилось другое, знакомое уже десятилетиями напряжение – то самое, которое исходило от земли, пропитанной водой, от корней старых деревьев, от отражений в непрозрачной зелёной глади, где в ясную погоду стояли вверх ногами дома, фонари и случайные прохожие.

Дом стоял в глубине узкого проезда, чуть отступив от шумной линии бульвара, будто нарочно, – так, чтобы слышать всё, но не выставлять себя напоказ.

Подъезд, ведущий к студии, имел свой отдельный вход. Их же вход находился левее – неприметная металлическая дверь с облупившейся серой краской, в которую, кажется, уже никто не верил, кроме них. На двери висел обычный домофон с потертыми кнопками, и если кто-то чужой случайно набирал там любой номер, ему всегда отвечало одно и то же сухое «Вы ошиблись», даже если внутри никого не было.

Анна подошла, нажала кнопку, не глядя на цифры – палец сам нашёл нужную.

Внутри что-то коротко щёлкнуло, и дверь чуть отъехала, как будто дом сам признал её и открылся, не требуя никаких «кто там».

Внутри пахло влажным камнем и старым железом. Узкий лестничный пролёт уходил вниз, под острым углом, как в старых фильмах, где герои спускаются в бомбоубежище перед налётом авиации. Стены когда-то были покрашены в зелёный, теперь этот цвет превратился в неопределимую смесь серого и болотного.

Каждый шаг по бетонным ступеням отдавался глухим звуком. Но помимо обычного эха, Анна слышала ещё и другое: дом реагировал.

Вот шаги её каблуков, быстрые, тяжёлые от недосыпа. Вот мягкие, почти неслышные шаги Марины – она пришла чуть раньше и спустилась следом; дом отмечал этот звук иначе, притормаживая его, как воду в губке. Вот короткий, лёгкий топот Сони, которая прибежала последней, как всегда, но решила не опаздывать и поэтому неслась по ступеням так, словно спасалась от преследования; дом, кажется, усмехнулся в ответ, пропуская ударный ритм внутрь.