Степан Авдеенко – Последний Кузнец (страница 3)

Ханс схватил обломок тяжелой ветки. Когда существо кинулось на него, обнажив ряды мелких, как у рыбы, зубов, он нанес удар со всей силой отчаяния. Тварь отлетела, издав пронзительный визг, похожий на свист выходящего пара.

— Их слишком много! — крикнул Томас, выпуская последнюю стрелу. — Ульрих, нам не пробиться к деревне!

Тайна кулона

В этот критический момент рука Элены судорожно сжала что-то на груди. Ханс заметил, что на шее дочери висит старинный кулон с печаткой рода фон Шнайдер — видимо, граф надел его на неё во время ритуала. Медальон начал светиться холодным синим светом, точно таким же, какой горел в глазах Руперта перед смертью.

— Это ключ... — выдохнула Элена. Её голос внезапно обрел силу и властность, несвойственную простой деревенской девушке. — Замок был не только тюрьмой, он был якорем.

Она приподнялась, и свет кулона стал настолько ярким, что существа из леса начали пятиться, закрывая глаза длинными пальцами. Сияние обжигало их, как полуденное солнце обжигает ночных тварей.

Путь домой или в неизвестность?

Пользуясь замешательством монстров, отряд начал медленно отступать по тропе в сторону Шпигельдорфа. Но Ханс видел: с каждым шагом, отдаляющим их от руин Грюнгельса, Элене становилось хуже. Кулон сиял, но жизнь уходила из неё, подпитывая этот защитный свет.

— Мы не можем просто вернуться в деревню, — глухо сказал Ульрих, глядя на багровое зарево над руинами замка. — Граф погиб, но его наследие в крови твоей дочери, Ханс. Если мы приведем её в Шпигельдорф, твари придут за ней. Они чуют кровь Шнайдеров, даже если она течет в чужих жилах.

Ханс посмотрел на дочь, затем на далекие огни родной деревни, где их ждала Марта и мирная жизнь мельников. Он понял: их старая жизнь сгорела в ту ночь вместе с замком.

— Значит, мы пойдем к старому пастуху Йоханну, — решил Ханс. — Он единственный, кто молчал, когда все кричали. Он знает правду о роде Руперта. Мы найдем способ очистить её кровь, или я сам сожгу этот проклятый медальон вместе с собой.

Над ущельем поднялась луна — огромная, неестественно желтая. Охотники уходили в ночь, а за их спинами, в руинах Грюнгельса, что-то огромное и древнее начало ворочаться под грудой поваленных камней, освобожденное от векового сна.

Глава шестая. Приют Молчаливого Пастуха

Тропа к хижине Йоханна вилась по самому краю обрыва, где камни крошились под ногами, а ледяной ветер из ущелья завывал, словно сотни покинутых душ. Охотники шли молча, то и дело оглядываясь на темную стену леса. Тени между деревьями больше не прятались — бледные существа следовали за ними параллельным курсом, их глаза мерцали в лунном свете, как гнилушки, но свет кулона на груди Элены держал их на расстоянии вытянутой руки.

Хижина на краю света

Жилище старого пастуха стояло на отшибе, прижавшись к отвесной скале. Это была невзрачная лачуга, сложенная из почерневших от времени бревен, но вокруг неё витала странная аура покоя. На пороге, вопреки ночному холоду, сидел сам Йоханн. Он не выглядел удивленным; его слезящиеся глаза были устремлены на багровое марево там, где раньше стоял Грюнгельс.

— Вы принесли огонь в гнездо, — глухо произнес он, даже не обернувшись. — Я ждал этого сорок лет, Ханс. Но я надеялся, что этот огонь поглотит замок вместе с его тайнами, а не выплеснется в мир.

Ульрих первым шагнул в круг света от единственной масляной лампы пастуха. — Старик, не время для загадок. Элена умирает, а лес кишит тварями, которых мы раньше видели только в кошмарах. Граф мертв, так почему же они не исчезли?

Правда о «Чистой крови»

Йоханн поднялся, опираясь на узловатый посох, и жестом пригласил их войти. Внутри пахло сушеной полынью и старой кожей. На стенах висели странные карты, где Грюнгельс был обозначен не как замок, а как печать на теле земли.

Он подошел к Элене, которую Ханс аккуратно уложил на лавку. Старик коснулся холодного кулона на её шее, и тот на мгновение вспыхнул ярко-синим, заставив Йоханна отдернуть руку.

— Ты спрашиваешь, Ханс, почему твоя дочь? — пастух посмотрел на мельника с бесконечной жалостью. — Посмотри на свои руки. Твой прадед был не просто мельником. Он был бастардом одного из фон Шнайдеров, изгнанным из замка за человечность. В твоих жилах течет та же древняя кровь, что и в жилах Руперта. Но она была разбавлена поколениями труда и честности.

Ханс застыл, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Значит... Элена для него не просто жертва? — Она — сосуд, — отрезал Йоханн. — Руперт чувствовал, что его время истекает. Он не был демоном от рождения, он стал им, потому что род фон Шнайдеров был проклят охранять то, что спит под Грюнгельсом. Чтобы продлить свое существование, ему нужна была плоть, в которой течет родственная кровь, но не тронутая тьмой подземелий. Он хотел переселить свой дух в неё, чтобы начать новый цикл тирании.

Наследие во тьме

В этот момент Элена приоткрыла глаза. Её губы шевелились, произнося слова на языке, который не понимал никто из присутствующих. — Он... он не ушел, — прошептала она. — Я слышу его мысли, папа. Он смеется. Он говорит, что замок был лишь корой, а ядро теперь свободно.

Снаружи раздался чудовищный скрежет. Одна из тварей — самая крупная, с длинными, похожими на серпы когтями — взобралась на крышу хижины. Бревна затрещали.

— Эти существа — не слуги графа, — продолжал Йоханн, поспешно доставая из сундука старый, покрытый рунами меч. — Они — «Слепые Охотники». Они служили роду Шнайдеров, пока те платили им кровью. Теперь договора нет, и они чуют в Элене последний источник силы. Они не успокоятся, пока не доберутся до кулона.

Момент выбора

Ульрих обнажил свой клинок. — Мы дадим бой. Здесь и сейчас. — Бой бессмысленен, если не разорвать связь! — крикнул Йоханн. — Ханс, ты должен сорвать кулон. Но помни: в ту секунду, когда цепь разорвется, вся магия, что сейчас поддерживает жизнь в Элене, исчезнет. Она либо станет человеком, либо...

Ханс посмотрел на бледное лицо дочери. Снаружи твари уже начали выламывать дверь, их длинные бледные пальцы просовывались в щели между бревнами. Томас и другие охотники из последних сил удерживали засовы.

— Делай это, Ханс! — проревел Ульрих, отрубая пальцы монстру, просунувшемуся в окно. — Либо мы все умрем здесь героями, либо у неё появится шанс!

Мельник протянул дрожащую руку к шее дочери. Медальон пульсировал, обжигая его пальцы холодом, который пробирал до самого сердца. Элена посмотрела на него — в этот миг её глаза на мгновение стали прежними, теплыми и любящими. — Сделай это, папа, — прошептала она. — Я не хочу быть его тенью.

Ханс стиснул зубы и рванул цепь. Ослепительная вспышка лазурного света заполнила хижину, и в этот миг мир вокруг них просто перестал существовать.

Глава седьмая. Ослепляющая вспышка

Когда цепь на шее Элены лопнула, время в хижине пастуха Йоханна словно замедлилось. Голубое сияние кулона, сжатого в кулаке Ханса, стало невыносимым, превратившись в яростный вихрь чистого света. Этот свет не грел — он гудел, как разъяренный рой шершней, и вырывался из оконных щелей, разрезая ночную тьму, словно клинки.

Крик бездны

Снаружи раздался коллективный вопль «Слепых Охотников». Те из них, кто приник к стенам и крыше, вспыхнули, как сухая солома. Свет выжигал их пустые глазницы, превращая бледную кожу в пепел. Те твари, что были подальше, с диким визгом бросились вглубь леса, ломая сучья и давя друг друга в панике.

Внутри хижины Ханса отбросило к стене. Его рука, державшая медальон, онемела, покрывшись инеем. — Элена! — прохрипел он, пытаясь рассмотреть дочь сквозь мерцающие искры, плясавшие перед глазами.

Свет начал угасать так же быстро, как и появился. Сияние кулона свернулось в крохотную точку и исчезло, оставив после себя лишь обугленный кусок металла в ладони мельника. В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание мужчин и треск догорающих углей в очаге.

Между жизнью и тенью

Элена лежала неподвижно. Черные вены на её руках исчезли, но вместе с ними ушел и призрачный румянец. Она казалась хрупкой статуей, высеченной из льда.

Ханс подполз к ней, боясь коснуться, боясь убедиться в самом страшном. — Дыши... молю тебя, дыши... — шептал он, прикладывая ухо к её груди.

Прошла вечность, прежде чем он услышал слабый, почти неразличимый толчок сердца. Затем еще один. Элена судорожно вздохнула и открыла глаза. Они были чистыми, карими, как у матери, но в самой глубине зрачков всё еще мерцала крошечная, едва заметная искорка холодного синего огня — память о том, что она была сосудом для графа.

— Папа? — её голос был едва слышным шелестом. — Холод... он ушел. Но я слышу, как стонет гора.

Последний завет Йоханна

Йоханн подошел к ним, опираясь на свой древний меч. Его лицо выглядело изможденным, словно эта вспышка забрала и его последние силы. Он посмотрел на обугленный медальон в руке Ханса и покачал головой.

— Ты разорвал цепь, мельник, но ты не уничтожил наследие, — старик указал на руины Грюнгельса, которые теперь выглядели как черная дыра на фоне рассветного неба. — Кулон был лишь ключом к замку, но кровь Шнайдеров всё еще течет в вас обоих. Пока Грюнгельс лежит в руинах, «Слепые Охотники» будут рыскать по лесам. Они потеряли господина, но они не забыли вкус вашей силы.