Степан Авдеенко – Последний Кузнец (страница 5)

Испытание огнем

Элена кивнула, её лицо было спокойным и отрешенным. Она положила кулон на наковальню и взяла в руки тяжелый кузнечный молот, который, казалось, весил больше неё самой. Но в её руках он двигался легко, словно был сделан из пуха.

— Ханс, качай мехи! — скомандовал Йоханн. — Если огонь погаснет до того, как металл расплавится, тьма поглотит её целиком!

Мельник бросился к огромным рычагам. Каждый взмах требовал нечеловеческих усилий. Мышцы спины Ханса стонали, пот заливал глаза, но он видел только Элену. С каждым ударом молота по медальону из него вылетали не искры, а клочья черного тумана.

Твари, преследовавшие их в штольнях, облепили выходы из зала. Они выли и бесновались, не в силах войти в круг жара, но их присутствие давило на разум. «Слепые Охотники» чувствовали, что их связь с миром живых куется прямо сейчас.

Жертва мельника

— Сильнее, Ханс! Еще сильнее! — кричал Йоханн, шепча заклинания над пламенем.

В какой-то момент огонь в горне начал менять цвет с багрового на ослепительно-белый. Элена замахнулась для последнего удара, но её силы внезапно иссякли. Она начала падать.

Ханс, бросив рычаги, в один прыжок оказался рядом. Он подставил свое плечо, поддерживая её, и его рука легла поверх её руки на рукояти молота. — Вместе, дочка. Мы сделаем это вместе.

В этот миг кровь бастардов и законных наследников Шнайдеров соединилась в одном усилии. Молот опустился на медальон. Раздался звук, похожий на звон тысячи колоколов. Вспышка света была такой силы, что даже «Слепые Охотники» в штольнях мгновенно рассыпались в прах.

Очищение

Когда зрение вернулось к Хансу, он увидел, что на наковальне вместо проклятого кулона лежит простая серебряная игла. Весь мрак, вся злоба Руперта и древние амбиции рода испарились в пламени кузни.

Элена лежала на полу, тяжело дыша. Её кожа снова стала теплой, а искра в зрачках погасла навсегда. Она снова была просто Эленой, дочерью мельника из Шпигельдорфа.

— Всё... — прошептала она, улыбаясь отцу сквозь слезы. — Больше нет шепота. Я слышу только твое сердце, папа.

Финал пути?

Йоханн подошел к ним, поднял серебряную иглу и передал её Хансу. — Это — Печать. Грюнгельс больше не восстанет. Но помните: горы не забывают. Твари исчезли, но замок оставил шрам на этой земле.

Они вышли из кузни, когда солнце уже клонилось к закату. Но это был не багровый закат крови, а золотистое, мирное сияние. Вдали, на холмах Шпигельдорфа, зажглись сигнальные костры Ульриха — знаки победы и возвращения к жизни.

Ханс вел дочь домой. Замок Грюнгельс превратился в легенду, а мельник знал: теперь он будет охранять не муку и зерно, а покой своей семьи, вооруженный знанием о том, что даже самое древнее зло бессильно перед любовью отца.

Глава десятая. Отзвуки поднебесья

Спуск с гор занял почти двое суток. Старая Кузня осталась позади, скрытая вечными туманами и гневом остывающих недр. Ханс и Элена, сопровождаемые изможденным Йоханном, наконец ступили на мягкую почву предгорья. Здесь воздух уже не обжигал легкие ледяным крошевом, а пах влажной землей и первой весенней хвоей.

Возвращение в Шпигельдорф

Деревня встретила их не колокольным звоном, а тягостным, липким ожиданием. На въезде стояли заставы: хмурые мужики с вилами и охотничьими ножами нервно вглядывались в сумерки. Когда из тумана показалась мощная фигура мельника, поддерживающего дочь, по толпе пронесся вздох — то ли облегчения, то ли суеверного страха.

Ульрих вышел вперед. Его рука была на перевязи, а лицо пересекал свежий шрам, оставленный когтями «Слепого Охотника». — Вы живы... — глухо произнес он, опустив меч. — Мы жгли костры три ночи. Твари бились о частокол, как прибой о скалы. А потом, на рассвете, они просто... рассыпались. Как будто кто-то выдернул стержень из их тел.

Ханс молча кивнул. Он чувствовал в кармане тяжесть серебряной иглы — той самой Печати, в которую превратился проклятый кулон. — Замка больше нет, Ульрих. И графа тоже. Но Элене нужен покой.

Тень на пороге дома

Дома их ждала Марта. Встреча была тихой и слезной. Мать прижимала к себе дочь, не в силах поверить, что та вернулась из пасти Грюнгельса. Но когда Элена уснула в своей старой постели, Ханс и Йоханн остались на кухне, глядя на танцующее пламя свечи.

— Ты думаешь, всё кончилось? — спросил Ханс, не сводя глаз с пастуха. Йоханн медленно покачал головой. — Мы перековали металл, Ханс. Но мы не перековали память земли. Посмотри на Элену. Она спит, но её пальцы сжимаются, будто она всё еще держит рукоять того молота. Она видела изнанку мира, и изнанка теперь знает её имя.

Странности в деревне

Прошла неделя. Жизнь в Шпигельдорфе начала возвращаться в привычное русло, но это была лишь видимость. Люди стали замечать странности:

Молчание леса: Птицы так и не вернулись в окрестные рощи. В лесу стояла мертвая, противоестественная тишина.

Черная вода: В колодцах на окраине деревни вода внезапно стала горькой и приобрела металлический привкус, словно где-то глубоко под землей вскрылась жила старой крови.

Сны: Почти каждому жителю деревни начал сниться один и тот же сон: высокая башня среди тумана и голос, шепчущий на забытом языке.

Новое пробуждение Элены

Сама Элена изменилась. Она больше не была той жизнерадостной девушкой, что бегала за ягодами. Она часами могла сидеть на пороге мельницы, глядя в сторону разрушенного замка. Её слух стал невероятно острым — она слышала шорох мыши в поле за милю от дома и скрип камней в горах.

Однажды ночью Ханс проснулся от странного звука. Он вышел в сени и увидел Элену. Она стояла у окна, и её рука, освещенная лунным светом, вычерчивала на стекле странные знаки — те самые руны, что были начертаны на сводах подземелий Грюнгельса.

— Элена? — позвал он её шепотом. Она обернулась. Её глаза не горели синим, но в них было нечто иное — глубокая, древняя печаль. — Папа, он не умер окончательно, — тихо сказала она. — Руперт был лишь маской. Тот, кто создал Грюнгельс, зовет свою Печать. Игла в твоем кармане... она тянет его сюда.

Незваный гость

В этот момент в дверь мельницы негромко, но настойчиво постучали. Это не был стук крестьянина или охотника. Стук был размеренным и властным.

Ханс взял топор и приоткрыл дверь. На пороге стоял человек в богатом дорожном плаще, расшитом серебром. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, но из-под него виднелась ухоженная седая бородка и перстень на руке — точно такой же, какой носил граф Руперт, только с камнем цвета запекшейся крови.

— Доброй ночи, господин мельник, — произнес незнакомец мягким, обволакивающим голосом. — Я прибыл из столицы по поручению Имперского Канцелярия. Нам поступили сведения, что владения фонда Шнайдеров... изменились. И мне сказано, что у вас есть некий предмет, принадлежащий короне.

Ханс почувствовал, как серебряная игла в его кармане стала невыносимо горячей. Он понял: битва с монстрами была простой, потому что врага было видно. Теперь же начиналась война с людьми, которые жаждали власти Грюнгельса еще сильнее, чем сам покойный граф.

— У меня нет ничего, что принадлежало бы короне, — твердо ответил Ханс, загораживая собой проход к Элене. — О, не стоит лгать, — незнакомец чуть приподнял голову, и Ханс увидел его глаза. Они были не ледяными, как у Руперта, а черными, как сама бездна. — Мы знаем о Печати. И мы знаем о девочке. Вы ведь не хотите, чтобы Шпигельдорф сгорел дотла за ваше упрямство?

Глава одиннадцатая. Тень короны

Воздух в сенях мельницы мгновенно стал тяжелым, как перед грозой. Незнакомец в расшитом серебром плаще не шевелился, но от него исходила аура такой ледяной уверенности, что даже пламя свечи в руках Ханса пригнулось к фитилю, словно пытаясь спрятаться.

Вежливый палач

— Позвольте представиться, — произнес гость, и в его голосе прозвучал шелест дорогого пергамента. — Барон фон Глейхен, специальный посланник Имперской канцелярии по делам забытых территорий. Мы следили за Грюнгельсом десятилетиями, мельник. Мы знали о безумии Руперта. Мы знали о его экспериментах. Но мы не ожидали, что какой-то простолюдин решит присвоить себе то, что принадлежит государству.

Ханс крепче сжал топорище. Его ладонь горела от раскаленной серебряной иглы в кармане. — В этом замке не было ничего, кроме смерти и проклятия, господин барон. Я не присваивал ничего, кроме жизни своей дочери.

Барон фон Глейхен чуть заметно улыбнулся, и в полумраке блеснули его неестественно белые зубы. — Жизнь вашей дочери... — он перевел взгляд на Элену, которая стояла в тени за спиной отца. — Она ведь видит меня иначе, не так ли, дитя? Она видит не плащ и не ордена. Она видит цепи, которые я принес.

Глаза, смотрящие сквозь плоть

Элена вышла на свет. Её лицо было спокойным, но ноздри мелко подрагивали, ловя запах, исходящий от гостя. — От вас пахнет не дорогой кожей и духами, — тихо сказала она. — От вас пахнет старой медью и запекшейся кровью. Вы не из канцелярии. Вы из тех, кто строил подземелья Грюнгельса еще до того, как Шнайдеры сошли с ума.

Улыбка исчезла с лица барона. Его глаза, черные и глубокие, сузились. — Острая девочка. Слишком острая для деревенской замарашки. Это наследие Руперта говорит в тебе, или ты уже начала понимать суть Печати?

Он сделал шаг вперед, и Ханс вскинул топор, преграждая путь. — Еще шаг — и я забуду о ваших титулах, — прорычал мельник.