Стелла Полякова – Стеклянная стена (страница 8)

Но пока это работало.

Глава пятая. Капучино или латте

Существует негласная классификация людей, которую вырабатывает каждый, кто достаточно долго работал в кафе. Не по социальному статусу и не по внешности — по отношению к меню. Первая категория знает, чего хочет, говорит это сразу и не меняет решения. Таких Мира уважала. Вторая категория долго изучает меню, задаёт уточняющие вопросы и в итоге берёт капучино — то есть то, что можно было взять, не изучая меню. Таких Мира терпела. Третья категория просит объяснить разницу между капучино и латте, выслушивает объяснение, кивает с видом человека, принявшего важное решение, — и берёт американо.

С третьей категорией Мира работала над собой.

Полтора года в кафе на Алленби научили её многому — не только классификации посетителей. Она научилась улыбаться, когда устала, молчать, когда хотелось ответить, носить четыре чашки одновременно не расплёскивая, и определять по первой фразе клиента примерно всё, что нужно знать о предстоящем взаимодействии. Это был отдельный навык — быстрое чтение людей, — который она развила задолго до кафе, но кафе его значительно усовершенствовало.

Шимон, владелец, говорил, что у неё талант к обслуживанию.

Мира вежливо соглашалась и думала о несущих конструкциях.

* * *

Смена в среду начиналась в одиннадцать. Мира пришла в десять сорок пять — достаточно рано, чтобы выпить кофе до начала, достаточно поздно, чтобы не участвовать в утренней разгрузке. Это был выверенный баланс, достигнутый методом проб и ошибок.

Ноа уже была там — стояла у кофемашины с видом человека, имеющего к ней претензии.

— Она снова плюётся, — сообщила Ноа, не оборачиваясь.

— С утра?

— С утра. Шимон сказал, что вызовет мастера на следующей неделе.

— Шимон говорит это с марта.

— Я знаю. — Ноа наконец обернулась. — Ты неплохо выглядишь для человека, который вчера работал до десяти.

— Я всегда нормально выгляжу.

— Это правда. Это немного раздражает. — Ноа сказала это без малейшей обиды, чисто информативно. — Кофе будешь?

— Буду.

Ноа была родом из Нетании, в Тель-Авив приехала три года назад «на месяц посмотреть» и осталась — как это обычно и происходит с людьми, которые приезжают в Тель-Авив на месяц посмотреть. Двадцать три года, тёмные кудри, которые она принципиально не укладывала, потому что «они всё равно делают что хотят», мнение по любому поводу и абсолютная неспособность держать это мнение при себе. Последнее качество в сочетании с природным добродушием давало странный, но работающий результат: Ноа говорила людям всё, что думала о них, и люди почему-то не обижались.

Мира иногда думала, что это особый дар. Возможно, врождённый.

Сама она предпочитала молчать — по разным причинам и в разных ситуациях, но предпочитала неизменно. Ноа это знала и относилась с уважением — то есть продолжала говорить, но не требовала развёрнутых ответов.

Они работали вместе полтора года. За это время выработали негласное разделение труда: Ноа брала сложных клиентов — тех, кто хочет поговорить, кто жалуется на жизнь, кто не может определиться. Мира брала быстрые столики и стойку. Кофемашиной владели совместно.

— Немцы за четвёртым, — сообщила Ноа, когда кафе начало заполняться. — Уже пятнадцать минут.

— Ставлю на капучино.

— Американо.

— Поспорим?

— Кто проигрывает — моет кофемашину в конце смены.

— Идёт.

Немцы в итоге заказали один капучино и один американо. Ноа объявила ничью. Мира предложила, что кофемашину моет Шимон. Ноа согласилась. Шимон об этом решении уведомлён не был, но это была деталь.

День шёл своим чередом. К полудню кафе заполнилось до той степени, которую Шимон называл «хорошим потоком», — у Миры для этого было своё выражение: «ногам не отдохнуть до трёх». Июнь гнал туристов с улицы в любое помещение с кондиционером, и кафе на Алленби с его большими окнами и относительно сносным охлаждением пользовалось заслуженной популярностью.

Мира работала. Улыбалась. Носила чашки. Объясняла разницу между капучино и латте — в третий раз за день. Думала урывками о пятой главе задачника по сопромату, который читала уже месяц. Сопромат не входил в программу подготовки к Бецалелю, но Мира считала, что понимать, как здания держатся, — это базовая грамотность для архитектора. Как врачу знать анатомию.

В половине второго дверь открылась.

И вошёл Роми.

* * *

Мира увидела его раньше, чем он её — он ещё оглядывался, привычным образом оценивая пространство. Она успела за эту секунду отметить несколько вещей: один, одет так же просто, как в субботу у дома на Шенкин — джинсы, футболка, те же кроссовки. В кафе явно не впервые — двигался уверенно.

Потом он увидел её.

Пауза — короткая, секунды полторы. Потом лёгкая улыбка. Не широкая, не театральная. Просто улыбка человека, которому неожиданно стало хорошо.

Мира физически почувствовала, как Ноа медленно поворачивает голову.

— Знакомый? — тихо спросила та.

— Нет, — сказала Мира.

— Он смотрит на тебя как знакомый.

— Мы виделись один раз. Случайно.

— Угу, — сказала Ноа тоном, означавшим: я всё поняла, можешь продолжать делать вид.

Роми сел за стойку — не за столик, а именно за стойку, на высокий табурет напротив Миры. Свободных столиков в зале было достаточно. Мира это заметила, но сделала вид, что не заметила.

— Что будете? — спросила она на иврите, профессионально нейтрально.

— Эспрессо. — Он помолчал секунду и добавил по-русски, медленно, с явным усилием: — Добрый... день.

— Добрый день, — ответила она по-русски.

— Это весь мой русский, — сообщил он, переходя обратно на иврит. — Дальше только библиотека. Я учил новое слово.

— Какое?

Он на секунду сосредоточился — с видом человека, достающего что-то из очень дальнего кармана.

— По-жа-луй-ста, — произнёс он раздельно, как будто слово состояло из пяти отдельных элементов, требующих сборки.

— Пожалуйста, — повторила Мира нормально.

— Вот именно. — Он кивнул с удовлетворением. — Бабушка научила. Она сказала, что без этого слова я невоспитанный.

— Бабушка права.

— Бабушка всегда права. Это я понял ещё в детстве.

Мира повернулась к кофемашине. За спиной она физически ощущала присутствие Ноа — то особое застывшее присутствие человека, который очень старается не привлекать внимания.

Она поставила эспрессо на стойку.

— Спасибо, — сказал он по-русски. — Ты здесь работаешь.

— Как видишь.

— Я не знал. Я здесь бываю — офис рядом, на Алленби. — Пауза. — Часто бываю, на самом деле.

— Понятно.

— Раньше не видел тебя.

— У меня другие смены обычно.

Она собиралась отойти — третий столик ждал уже достаточно долго, чтобы это стало неловким, — но он сказал:

— Мы приняли решение по штукатурке.