Стелла Полякова – Стеклянная стена (страница 9)
Мира остановилась.
— Оригинальный состав, — сказал он. — Как я и думал. Спорили две недели. Я написал отчёт на восемь страниц.
— Восемь страниц ради штукатурки.
— Ради принципа. — Он взял чашку, посмотрел в неё с тем выражением, с которым смотрят на хороший эспрессо — с уважением. — Штукатурка была поводом.
Мира смотрела на него секунду дольше, чем следовало.
За третьим столиком деликатно кашлянули.
— Прошу прощения, — сказала Мира и пошла принимать заказ.
* * *
Следующий час она работала — заказы, кофе, счета, объяснение туристу из Франции, что кредитная карта работает только если её вставить правильной стороной. Роми сидел за стойкой, пил эспрессо не торопясь, потом попросил стакан воды, потом достал телефон. Не пытался привлечь её внимание. Не делал вид, что не замечает — просто существовал в пространстве кафе с той же спокойной уверенностью, с которой существовал у дома на Шенкин.
Это было необременительно.
Именно это и беспокоило.
Мира за полтора года в кафе выработала безошибочное чувство мужского внимания — когда оно есть, чего оно хочет, насколько настойчивым будет. Опыт последних восьми месяцев это чувство только обострил. Она умела видеть запрос за любой интонацией, за любым взглядом, за любой случайно брошенной фразой.
Этот не имел читаемого запроса.
Он просто пил кофе.
Что было, разумеется, полной бессмыслицей — потому что люди не просто сидят за стойкой, когда в зале есть свободные столики. Люди делают это по причине. Мира пока не понимала, по какой именно, и это раздражало её значительно больше, чем если бы причина была очевидной.
Очевидную причину она умела обрабатывать.
Неочевидную — нет.
В какой-то момент между вторым стаканом воды и счётом к ней подошла Ноа — под предлогом взять салфетки, которые лежали ровно в метре от неё в другом направлении.
— Он смотрит на тебя, когда ты отворачиваешься, — сообщила она шёпотом с видом разведчика, докладывающего обстановку.
— Ноа.
— Я просто информирую.
— Я не просила информации.
— Ты никогда не просишь. Поэтому я сама. — Она взяла салфетки. — Он красивый, кстати.
— Я не заметила.
— Конечно не заметила. — Ноа пошла обратно, тихо добавив через плечо: — Поэтому смотришь на него каждый раз, когда думаешь, что я не вижу.
Мира сделала вид, что не слышала. Это было профессиональным решением.
* * *
В половине третьего Роми поднялся. Оставил деньги — точная сумма плюс чаевые, скромные, ровно столько, сколько оставляют люди, которые считают чаевые нормой вежливости, а не инструментом произведения впечатления. Убрал телефон. Накинул лёгкую куртку — зачем куртка в июне, Мира решила не анализировать.
— Спасибо за кофе, — сказал он на иврите.
— Пожалуйста.
— Хороший эспрессо.
— Я передам Шимону. Он будет рад.
Роми улыбнулся. И добавил по-русски — медленно, явно заготовленное заранее, с паузой между словами, как будто проверял каждое перед употреблением:
— До... свидания.
— До свидания, — сказала Мира по-русски.
Он вышел.
Мира смотрела на дверь ровно столько, сколько потребовалось, чтобы она закрылась. Не больше.
— Ну, — сказала Ноа, возникая рядом с той мгновенностью, которая предполагала, что она ждала именно этого момента. — Рассказывай.
— Нечего рассказывать.
— Он провёл здесь почти час.
— Люди пьют кофе. Это кафе.
— Он учил русские слова специально, чтобы сказать тебе.
— Ноа. Он говорит по-русски, потому что у него мама из России.
— Он сказал «пожалуйста» как человек, который выучил это слово вчера.
Мира взяла тряпку и начала протирать стойку с той тщательностью, которая не имела никакого отношения к реальной необходимости.
— Мир. — Ноа облокотилась о стойку с другой стороны. — Как его зовут?
Пауза.
— Роми.
— О. — Ноа помолчала секунду. — Красиво.
— Это просто имя.
— Конечно. Просто красивое. — Она взяла поднос. — Он придёт ещё.
— С чего ты взяла?
— Потому что он провёл здесь час, выпил один эспрессо, попросил стакан воды и попрощался по-русски. Это не человек, который зашёл за кофе. — Она пошла к столику, через плечо добавив: — Это человек, который нашёл причину задержаться.
Мира смотрела ей вслед.
Потом посмотрела на дверь.
Ничего особенного.
Она взяла поднос и пошла к следующему столику.
* * *
Смена закончилась в шесть. Они шли с Ноа к автобусной остановке по раскалённой Алленби — солнце уже снижалось, но жара никуда не делась, просто стала чуть менее агрессивной. Тель-Авив в шесть вечера был другим — более живым, более громким, с запахом еды из открытых ресторанов и музыкой из чьей-то машины, стоящей на светофоре.
Ноа молчала три минуты. Для неё это был личный рекорд.
— Мир, — сказала она наконец. — Когда ты последний раз позволяла кому-то нравиться тебе?
Мира смотрела на светофор.
— Я не понимаю вопроса.
— Понимаешь. — Ноа не спорила, просто констатировала. — Ты закрытая. Я работаю с тобой полтора года и не знаю про тебя почти ничего. Ты никогда не говоришь о мужчинах. Ты никогда не говоришь о том, чего хочешь — не в смысле архитектуры и Бецалеля, а в смысле... просто для себя.