Стелла Полякова – Стеклянная стена (страница 10)
— Я говорю об архитектуре.
— Архитектура — это мечта. Я про другое.
— Ноа, у меня нет времени на то, про что ты говоришь.
— Время есть у всех. Времени нет на то, чего не хочешь.
— Ты психолог теперь?
— Нет. Просто смотрю. — Ноа остановилась у остановки. — Он смотрел на тебя как на человека, Мир. Не как на официантку. Не как на красивую девушку за стойкой. Как на человека, которого хочет узнать. Это редко бывает.
Мира молчала.
Автобус пришёл. Они вошли, нашли места рядом, как обычно. За окном проплывал город — золотой от вечернего света, немного нереальный, как все города в такое время.
— Я знаю, что смотрел, — сказала Мира наконец. Тихо, не глядя на Ноа.
— И?
— И ничего. — Она смотрела в окно. — Я не умею с этим. С тем, как смотрел он.
Ноа не ответила. Просто сидела рядом и давала словам существовать в воздухе без немедленной реакции.
Мира смотрела на город за окном.
Автобус проехал мимо улицы Шенкин.
Она не повернула голову.
Почти.
* * *
Дома мама готовила ужин. Злата лежала на диване с телефоном и делала вид, что делает уроки — этот манёвр не обманывал никого, включая саму Злату, но традиция поддерживалась.
— Как смена? — спросила мама.
— Нормально.
— Ела?
— Да.
— Что?
— Питу с хумусом. В кафе.
— Это не еда.
— Это израильская еда, мама.
— Израильская еда бывает разная. — Мама помешала что-то в кастрюле. — Садись, через двадцать минут будет готово.
Мира села за стол. Злата немедленно подняла голову — с тем особым радаром, который включается у младших сестёр при появлении старших.
— Мир, ты знаешь, что такое параллелепипед?
— Да.
— Объясни.
— После ужина.
— Мне сейчас надо.
— Злата, ты лежишь с телефоном.
— Я смотрю объяснение в интернете. Там непонятно. — Злата перевернулась на живот. — Мир, а у тебя был сегодня кто-нибудь интересный в кафе?
Мира посмотрела на сестру.
Злата смотрела с тем выражением лица, которое у двенадцатилетних означает: я спрашиваю невинно, но на самом деле мне интересно.
— Нет, — сказала Мира.
— А Ноа говорила, что...
— Ноа не говорила тебе ничего, вы не знакомы.
— Ноа написала мне в инстаграм.
Мира закрыла глаза на секунду.
— Когда вы успели...
— Она нашла меня через тебя. Она говорит, что ты никогда ничего не рассказываешь, и поэтому она сама рассказывает. — Злата улыбнулась с видом человека, которому только что вручили ценный подарок. — Там был какой-то Роми?
— Злата, — сказала мама из кухни, — не приставай к сестре.
— Я не пристаю! Я интересуюсь!
— Это одно и то же. Иди мой руки.
Злата ушла с видом несправедливо остановленного следствия.
Мира сидела за столом и понимала, что немедленно заблокирует Ноа во всех возможных приложениях.
Потом поняла, что не заблокирует.
Потом подумала о Роми — о том, как он произносил «пожалуйста» по слогам, о восьми страницах отчёта ради принципа, о том, как смотрел на эспрессо с уважением.
Потом перестала думать.
Или попыталась.
За окном Тель-Авив переходил в вечер — мягко, без спешки, как человек, который никуда не торопится и знает об этом.
— Мира, — позвала мама, — накрывай на стол.
— Иду, — сказала Мира.
И пошла.
Глава шестая. Не свидание
Существует особый вид лжи — не злонамеренной и не корыстной, а защитной, как панцирь у черепахи или колючки у кактуса. Люди прибегают к ней не чтобы навредить, а чтобы уцелеть. Моральные философы спорят о допустимости такой лжи уже несколько тысячелетий. Практики давно решили этот вопрос самостоятельно.
Роми Кац принадлежал к практикам.
Мира Коваленко, как выяснится позже, тоже.
Но это будет позже.
* * *
Он пришёл в пятницу — не в среду и не в четверг, что Мира отметила мысленно и немедленно запретила себе анализировать. Пришёл в начале двенадцатого, когда пятничный поток ещё не набрал полную силу и за стойкой было относительно спокойно. Сел на тот же табурет, что в прошлый раз, — как будто табурет был зарезервирован, как будто это было уже их место, хотя никто подобного не договаривался, и Мира категорически возражала бы против формулировки «их».
Конец ознакомительного фрагмента.