Стелла Полякова – Стеклянная стена (страница 7)

Не Миландой — это слово звучало слишком театрально, слишком громко для того, что происходило на самом деле. Просто стала другой версией себя. Той, которая знает все нужные слова. Той, которой не страшно. Той, которая умеет смотреть в камеру с улыбкой, за которой ничего нет.

Первый был немногословным. Таких она предпочитала — не нужно было много говорить, достаточно было присутствовать, двигаться, соответствовать тому образу, который они создавали у себя в голове. Миланда исполняла то, что от неё ждали — движения, взгляды, интонации — с той профессиональной точностью, которая приходит, когда долго делаешь одно и то же и перестаёшь думать о процессе.

Она не думала о процессе.

Она думала о доме на Шенкин.

О том, как архитектор в тридцать восьмом году решал проблему северного фасада — северный всегда сложнее, меньше света, больше влаги, штукатурка отходит быстрее. Какой состав он использовал? Известковый, наверное — в тридцатых цемент был дороже. Известковый дышит, это хорошо. Но требует регулярного обновления, это плохо.

Оригинальный состав, — сказал Роми. — Всегда честнее.

Мира убрала эту мысль. Не время.

Второй клиент был болтливым. Они всегда говорили о себе — о работе, о жене, которая не понимает, о жизни, которая пошла не так. Мира слушала и кивала, и отвечала нужными словами в нужных местах. Это было несложно — люди, когда говорят о себе, не слушают ответы, они слушают интонацию. Правильная интонация означала: я здесь, я слышу тебя, ты важен. Этого было достаточно.

Мира думала о Злате.

О том, как та летела по залу с лентой — абсолютно в моменте, без остатка. Как падала тень от прожекторов на паркет. Как это было похоже на чертёж в движении.

Камера видела Миланду.

За камерой думала Мира.

Это и было стеной — стеклянной, прозрачной, которую видела только она. Снаружи всё выглядело одним образом. Внутри было другое. Снаружи была уверенная, смелая Миланда, которая знала, чего хочет, и не стеснялась этого. Внутри — двадцатилетняя девушка из Флорентина, которая никогда в жизни не держала мужчину за руку дольше пяти секунд и которая думала о несущих конструкциях.

Абсурд, если формулировать честно.

Она старалась не формулировать.

* * *

В половине десятого она закрыла платформу.

Это был момент, которого она боялась больше всего — не работа, не камера, не клиенты. Момент после. Когда Миланда уходила и оставалась Мира, и между ними не было больше ничего — ни роли, ни лампы, ни правильных слов. Только она сама и то, что она только что делала.

Мира сидела перед закрытым ноутбуком и смотрела в стену.

Чувства в этот момент были странными — не острыми, не драматическими. Никаких слёз, никаких криков в подушку. Просто тихая серая усталость, которая была хуже любой боли, потому что с болью можно что-то делать, а с этим — нельзя. Это нужно было просто пережить, как переживают дождь — дождавшись, пока кончится.

Она пошла в ванную.

Снова душ — на этот раз горячее, дольше. Смывала не грязь — грязи не было, физически всё было чисто, в этом был весь смысл экрана. Смывала что-то другое, чему она не давала названия, потому что называть было опасно: если назовёшь — придётся признать. А признавать она пока была не готова.

Вода была почти обжигающей.

Мира стояла под ней и думала об отце.

Не о конкретном воспоминании — просто о нём. О том, каким он был до войны, до вокзала, до той улыбки в мутном стекле. Как он учил её играть в шахматы и проигрывал нарочно первые несколько партий, пока она не поняла, что он проигрывает нарочно, и не сказала ему об этом. Как он засмеялся тогда — громко, по-настоящему. Как они потом играли честно и он выигрывал легко и без снисхождения, и это было гораздо лучше.

Интересно, знал бы он. Если бы знал — что бы сказал.

Она не додумывала этот вопрос до конца.

Никогда.

Выключила воду. Вытерлась. Надела старую пижаму — ту самую, выцветшую, которую привезла из Украины и которую не выбрасывала, хотя она давно просилась на пенсию. Собрала волосы в хвост.

Посмотрела в зеркало.

Из зеркала смотрела Мира.

Это тоже был момент — другой, но тоже важный. Убедиться, что она вернулась. Что Миланда ушла и не оставила ничего лишнего за собой. Обычно это работало. Обычно граница держалась.

Но иногда — не всегда, не часто, но иногда — граница была не такой чёткой, как хотелось бы. Иногда она смотрела в зеркало и не была уверена, кого именно видит.

Сегодня был один из таких вечеров.

Мира смотрела на своё отражение долго — дольше, чем обычно. На светлые волосы, собранные в хвост. На серые глаза, из которых усталость никуда не делась. На лицо двадцатилетней девушки, которая выглядела старше.

— Мира Коваленко, — сказала она тихо. Вслух, по-русски. Как якорь.

Отражение смотрело в ответ.

Мира кивнула ему и вышла из ванной.

* * *

Утром за завтраком Злата рассказывала про новую девочку в секции — Яэль, которая пришла из другого зала и якобы умеет делать двойной оборот с булавами, хотя это физически невозможно, Злата проверяла.

— Физически невозможно — это сильное заявление, — сказала мама, намазывая хумус на питу.

— Я смотрела видео в интернете. Там максимум полтора оборота.

— Может быть, ты неправильно считала.

— Мама. Я гимнастка. Я умею считать обороты.

— Конечно умеешь. Возьми огурец.

— Я не хочу огурец. Мир, ты согласна, что двойной оборот физически невозможен?

Мира сидела над чашкой нескафе и смотрела на них.

На маму — усталую, красивую, которая успела с утра разобрать почту, позвонить в страховую и накрыть нормальный завтрак. Яйца вкрутую, нарезанные помидоры с огурцами, лабане с оливковым маслом, питы, подогретые прямо на газу — мама научилась этому ещё в первый год, когда поняла, что израильский завтрак — это серьёзно. На Злату — с косичками набекрень, в старых джинсах и футболке с динозавром, абсолютно убеждённую в своей правоте.

Они не знали ничего.

Мама думала, что Мира вечером читала. Злата думала, что Мира вечером спала. Никто из них не знал про щеколду, про кольцевую лампу, про Миланду, которая существовала в этой же квартире через одну стену от них.

Мира сидела между ними — любимая, родная, горячо желающая остаться именно такой — и чувствовала то расстояние между собой и ними, которое сама же выстроила и которое сама же поддерживала. Стеклянная стена. Всё видно. Ничего не чувствуется.

Цена этого расстояния была понятна.

Цена отсутствия этого расстояния — тоже.

Она выбрала то, что выбрала.

— Согласна, — сказала она Злате. — Двойной оборот физически невозможен.

— Вот! — Злата торжествующе посмотрела на маму.

— Мира не специалист по булавам, — невозмутимо ответила мама.

— Зато она умная!

— Ты тоже умная. Ешь лабане.

— Я не хочу лабане.

— Злата.

— Ладно, ладно.

Мира улыбнулась. Взяла питу, оторвала кусок. Слушала, как сестра и мама спорят о законах физики применительно к художественной гимнастике, и понимала, что это — вот это, прямо сейчас, этот шум, этот запах кофе и поджаренной питы, эта невозможная Злата с её булавами — и есть то, ради чего всё.

Ради этого можно.

Она сама себе не вполне верила.