Стелла Полякова – Стеклянная стена (страница 6)

— Она говорит по-русски, я отвечаю на иврите, и мы оба делаем вид, что это нормально. — Пауза. — В принципе, это работает.

Мира подумала об этом. Картинка получалась абсурдная и одновременно совершенно узнаваемая — в Израиле таких семей было много, где каждый говорил на своём и все каким-то образом понимали друг друга.

— Ты пытался учить русский серьёзно? — спросила она.

— Пытался. — Он на секунду задумался с видом человека, роющегося в очень небольшом чемодане. — Могу сказать «добрый день». И «где находится библиотека». Это весь активный запас.

— Богатый, — сказала Мира.

— Знаю. Бабушка расстроена.

Мира не планировала улыбаться.

Тем не менее что-то в её лице сделалось не совсем серьёзным — она почувствовала это физически, как предательский импульс где-то в районе губ, который она подавила с некоторым усилием. Получилось не полностью.

Это её раздражало.

— А ты давно говоришь на иврите без акцента? — спросил он. — Четыре года — это быстро.

— Школа, — сказала Мира. — Нас бросили в обычный израильский класс с первого дня. Либо учишь, либо не понимаешь ничего. Я предпочла учить.

— В шестнадцать лет это непросто.

— В шестнадцать лет многое непросто, — сказала она ровно. — Привыкаешь.

Он посмотрел на неё — не изучающе, не жалеюще, а как-то иначе. Как смотрят на человека, которого только что увидели немного более отчётливо.

Мира не любила, когда на неё так смотрели.

Она закрыла блокнот.

— Мне нужно идти, — сказала она.

— Конечно. — Он кивнул без тени обиды. — Удачи с портфолио.

Мира остановилась.

— Откуда ты знаешь про портфолио?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Просто когда человек рисует архитектурные зарисовки утром в субботу с таким выражением лица — обычно это или работа, или учёба, или мечта. Ты выглядишь как человек с мечтой.

Мира смотрела на него секунду — ровно столько, сколько нужно, чтобы оценить сказанное.

— До свидания, Роми, — сказала она на иврите.

— До свидания, Мира.

Она пошла. Не быстро — быстро было бы неловко — но и не медленно. Ровно с той скоростью, которая означала: разговор окончен, всё в порядке, ничего не произошло.

Ничего и не произошло.

Она дошла до конца улицы, свернула за угол и только тогда открыла блокнот.

Козырёк действительно был шире, чем надо.

Мира постояла секунду, глядя на рисунок.

Потом взяла карандаш и поправила линию.

* * *

Домой она вернулась около полудня. Злата встретила её в коридоре с лентой в руках и немедленным требованием оценить новый вариант финала. Мама разговаривала по телефону — судя по интонации на иврите, рабочий звонок даже в субботу. В холодильнике обнаружилась оставленная мамой записка: «борщ на плите, разогрей».

Всё было как обычно.

Мира разогрела борщ, выслушала Злату, оценила финал — лента на этот раз легла правильно, она отметила это вслух, и Злата сделала вид, что это само собой разумелось, — и после обеда ушла к себе.

Открыла блокнот.

Смотрела на поправленный козырёк.

Роми, — сказала она себе мысленно. — Работает в реставрационной фирме. Младший сотрудник. Мама из России, бабушка говорит только по-русски и принципиально не учит иврит. Сам говорит по-русски в объёме «добрый день и библиотека». Имеет мнение об оригинальных штукатурных составах и об архитектурной честности.

Обычный тип. Ничего особенного.

Она больше его не увидит.

Мира закрыла блокнот.

Ничего особенного.

Ещё не так давно она шла через старый город и читала вывески. Это была её привычка с первых недель — идти медленно и пытаться разобрать буквы. Иврит давался тяжело — не потому что сложный, а потому что другой. Другое направление, другой алфавит, другая логика. В русском она могла прочитать всё. Здесь она стояла перед простой вывеской и по буквам складывала слово, которое уже знала, но никак не могла запомнить, как оно выглядит написанным.

В первый год она иногда ловила на себе взгляды — не злые, просто изучающие. Новенькая. Оле хадаш — новый репатриант, это слово она выучила сразу, потому что им её называли часто. Потом перестали. Потом она перестала быть новенькой и стала просто — человеком в этом городе.

Но иногда — до сих пор, четыре года спустя — она шла по улице и понимала: я здесь потому, что моя прабабушка была еврейкой и молчала об этом всю жизнь. Это странное основание для дома. И всё же — основание.

Глава четвёртая. Миланда

Говорят, что актёры делятся на два типа: те, кто входит в роль целиком, и те, кто всегда остаётся собой за персонажем. Первые страдают больше. Вторые живут дольше.

Мира давно решила, что она второй тип.

Она почти в это верила.

* * *

Среда была рабочим днём — не в кафе, а дома. Мира вернулась с утренней смены в половине четвёртого, поела, немного поспала, проверила, задала ли Злата вопрос учительнице по математике — та сказала, что задала, хотя по лицу было видно, что не задала, — и дождалась, пока мама уйдёт на вечерние курсы бухгалтерского учёта. Она повышала квалификацию по средам, возвращалась в девять. Злата до восьми была у подруги. Окно было чистым, предсказуемым, трёхчасовым.

Мира ценила предсказуемость.

В семь вечера она закрыла дверь на щеколду.

Ритуал начинался задолго до того, как открывался ноутбук — это она поняла ещё в первые недели. Нельзя просто сесть и начать. Нужно было сначала стать другой, а это требовало времени и последовательности. Как хирург моет руки не потому что они грязные, а потому что это часть перехода — из одного состояния в другое.

Сначала душ. Горячий, короткий. Она стояла под водой и смотрела на плитку — старую, с трещиной в левом нижнем углу, которую они так и не починили, — и не думала ни о чём конкретном. Это тоже было частью ритуала: очистить голову от Миры Коваленко, от Флорентина, от трёх тысяч двухсот шекелей.

Потом волосы — распущены, чуть подсушены феном. Не потому что так красивее. Потому что Миланда носила волосы распущенными, а Мира обычно собирала их в хвост. Это была маленькая, но важная граница — одна из многих маленьких границ, из которых складывалась большая стена между ними.

Лёгкий макияж — тоже Миландин, не Мирин. Мира не красилась почти никогда, разве что чуть-чуть на работу в кафе. Миланда красилась иначе — ярче, увереннее, с той особой тщательностью, которая говорит: я знаю, на что смотрят, и дам им именно это.

Мира смотрела на себя в зеркало.

Из зеркала смотрела Миланда.

Это был момент, который она никогда не могла описать точно — даже себе самой, в мыслях. Не раздвоение личности, ничего патологического. Просто переключение. Как переключают свет в комнате — был один, стал другой, и комната та же, и ты тот же, но всё выглядит иначе.

— Ну, — сказала она своему отражению тихо, по-русски. — Поехали.

* * *

Кольцевая лампа давала ровный мягкий свет — Арик когда-то потратил час, объясняя ей про цветовую температуру и углы падения. Мира тогда слушала вполуха и думала, что это излишне, но потом поняла: свет действительно важен — не для качества картинки, а для неё самой. При правильном свете лицо выглядело иначе. При правильном свете было легче быть Миландой.

Она открыла платформу. Проверила входящие запросы — несколько новых, несколько от постоянных. Постоянных она не любила — они начинали думать, что знают её, задавали личные вопросы, иногда писали, когда она была офлайн. Это нарушало границу. Новые были проще — они приходили за Миландой и уходили с Миландой, не претендуя на большее.

Она выбрала двоих. Включила камеру.

И стала.