Стелла Полякова – Стеклянная стена (страница 4)
— Дима. Сколько?
Пауза. Короткая, но выразительная.
— Восемьсот.
— Нет.
— Мир, это до пятницы, я клянусь...
— Дима. Нет.
— Ты даже не спросила зачем.
— Это не имеет значения.
— Дима. — Мира произнесла имя брата с той интонацией, которую переняла от мамы и которая означала конец разговора без повышения голоса. — Мне нужно три двести на Златин чемпионат. У меня нет восьмисот лишних шекелей. У меня вообще нет лишних шекелей. У меня есть только обязательства.
Молчание на другом конце стало другим — немного другим. Не обиженным и не виноватым — скорее тем особым молчанием, которое бывает у людей, понимающих всё в глубине души, но пока не готовых с этим что-то делать.
— Ты сама как? — спросил он наконец. Тихо, без тактики.
Мира удивилась. Это был не тот Дима, которого она ожидала в этом разговоре.
— Нормально, — сказала она, чуть помягче. — Устала немного. Но нормально.
— Злата хорошо занимается?
— Очень. Рина говорит — первое место на чемпионате.
— Серьёзно? — В голосе брата мелькнуло что-то живое — настоящее, без исполнения. — Вот это да.
— Вот именно.
Ещё пауза. Потом:
— Мир, я правда верну. Всё верну. Я понимаю, что ты не веришь, но...
— Я верю, что ты так думаешь, — сказала Мира. — Спокойной ночи, Дима.
Она повесила трубку.
Постояла секунду у раковины, глядя на своё отражение в тёмном окне над мойкой.
Любовь к брату и усталость от брата занимали в ней примерно одинаковое место и совершенно не мешали друг другу — как два жильца коммунальной квартиры, которые давно притёрлись и научились не пересекаться в коридоре.
Она взяла тарелку и продолжила мыть посуду.
* * *
Мама ушла спать в десять — она вставала в шесть, это был неизменный факт мироздания, вроде восхода солнца или израильской бюрократии. Злата уснула раньше, утомлённая тренировкой и, по всей видимости, тем огромным количеством энергии, которое она потратила за день просто на то, чтобы существовать в своём обычном режиме.
Мира сидела за столом и считала.
Это было её нелюбимым занятием — не потому что она не умела считать, а потому что умела слишком хорошо и результат всегда получался одинаковым. Кафе давало в лучшем случае четыре тысячи в месяц — если брать все доступные смены, не болеть и не иметь никаких непредвиденных расходов. Аренда забирала восемь. Разницу покрывала мама из своей зарплаты помощника бухгалтера, которая была достаточной, чтобы не умереть, и недостаточной, чтобы жить без тревоги. Златина секция стоила восемьсот в месяц — это шло отдельной строкой, которую Мира последние полгода закрывала из своего. Еда, транспорт, школьные расходы — всё это существовало в бюджете в виде оптимистичных округлённых цифр, которые при ближайшем рассмотрении оказывались несколько меньше реальных.
Три тысячи двести шекелей за восемь недель.
Мира написала эту цифру на листе бумаги. Посмотрела на неё. Цифра смотрела в ответ без всякого сочувствия.
Потом она написала под ней все источники дохода, которые могла придумать. Кафе — там уже стояли все возможные смены. Фриланс по черчению — она пробовала, платили мало и нерегулярно. Репетиторство по математике — был один ученик, но он сдал экзамены, и надобность в Мире отпала. Продать что-нибудь — она обвела взглядом свою комнату. Продавать было нечего, если не считать книги по архитектуре, которые она покупала урывками и при одной мысли о продаже которых внутри что-то протестующе сжималось.
Мира перечеркнула лист.
Взяла новый.
Написала: «три тысячи двести шекелей».
И больше ничего не написала.
За окном было темно.
Мира смотрела в темноту и завидовала ей.
* * *
В половине одиннадцатого она закрыла дверь на щеколду.
Сегодня был вторник — день, который она давно определила для себя как рабочий. Ритуал был отработан до автоматизма: щеколда, ноутбук, кольцевая лампа, волосы распущены. Минута — и Мира Коваленко исчезала. Появлялась Миланда.
Миланда была профессией, а не человеком — Мира давно и чётко провела эту границу. Актриса не является своим персонажем. Хирург не является скальпелем. Всё, что происходило за экраном, происходило с Миландой — смелой, раскованной, никогда не уставшей Миландой, которая знала все нужные слова и все нужные движения. Мира изучила это так же, как изучала архитектуру — методично, из книг и наблюдений, выстраивая теоретическое знание в практический навык.
Практика без опыта. Роль без репетиций с живым партнёром.
Это был её личный абсурд, о котором она никогда не думала слишком долго.
Миланда умела изображать всё, что от неё ждали, — желание, смелость, близость, игру. Камера видела именно то, за чем приходили. А за камерой Мира думала о водосточных трубах и модульных сетках, и это было не цинизмом, а просто способом существовать внутри того, что она для себя выбрала.
Первые два клиента были привычными. Один — молчаливый, которому достаточно было просто смотреть. Второй — болтливый, из категории тех, кому нужна была не Миланда, а слушатель, и Миланда слушала, и кивала, и Мира в это время прорабатывала в уме северный фасад своего воображаемого квартала.
Третий возник сам — незнакомый, новый ник.
Первые сообщения были стандартными. Миланда отвечала стандартно. Всё шло по схеме, которую Мира знала наизусть, как знают таблицу умножения — без участия, чисто механически.
А потом он написал:
Мира остановилась.
Не потому что вопрос был опасным. Не потому что нарушал правила — такое спрашивали часто, и Миланда отвечала заготовленной фразой с лёгкой улыбкой. Но в этот раз что-то в интонации — в том, как была написана эта простая фраза, без лишних слов, без игры, — было другим. Как будто он действительно хотел знать. Как будто за экраном сидел не клиент, а человек, которому вдруг стало любопытно, кто там, по ту сторону.
Миланда знала, что ответить.
Мира не знала, что с этим делать.
Она закрыла ноутбук.
Не резко — просто опустила крышку, аккуратно, как закрывают книгу на середине главы. Сидела несколько секунд в темноте — лампа ещё светила, создавая нелепый кружок света вокруг закрытого ноутбука, — и понимала, что только что потеряла примерно триста шекелей. Посчитала это автоматически. Автоматически же почувствовала, что считать это именно так — немного неприятно.
Первый раз за восемь месяцев она закрыла сессию раньше времени.
Не из-за грубости. Не из-за нарушения правил.
Из-за одного человеческого вопроса, заданного без всякого умысла.
Мира сидела в тишине и понимала, что это, пожалуй, говорит о ней что-то важное. Что именно — она предпочла пока не формулировать.
Она открыла папку с эскизами. Нашла квартальный план. Взяла карандаш.
Парк нужно сдвинуть севернее — тогда тень в самые жаркие часы будет именно там, где нужно, и люди действительно будут приходить туда сидеть, а не просто срезать путь через него.
Мира чертила до часа ночи.
За окном Тель-Авив жил своей обычной жизнью. Музыка из бара за углом. Одинокий мотоцикл. Коты.
Три тысячи двести шекелей.
Она старалась об этом не думать.