Стелла Полякова – Стеклянная стена (страница 3)
Принято считать, что талант — это дар. Никто при этом не уточняет, что дар этот достаётся не самому таланту, а всем, кто его окружает, и стоит он, как правило, значительно дороже, чем предполагалось в начале.
Мира усвоила это два года назад, когда тренер Рина впервые произнесла слово «перспектива» применительно к Злате, и с тех пор слово это жило в семье Коваленко отдельной строкой в воображаемом бюджете — между «хотелось бы» и «куда деваться».
* * *
Зал художественной гимнастики располагался в спортивном комплексе на улице Яркон — в десяти минутах ходьбы от моря, которое отсюда не было видно, но угадывалось по особому качеству воздуха: чуть более солёному, чуть более тяжёлому, как будто море деликатно напоминало о своём существовании всем, кто имел неосторожность жить рядом с ним, но не имел времени к нему ходить.
Мира имела неосторожность, но не имела времени. Это была стандартная тель-авивская ситуация.
Она пришла за Златой к шести, как обычно, и остановилась у стеклянной стены, отделявшей коридор от зала. За стеклом шла тренировка — шесть девочек разного роста и одинаковой сосредоточенности двигались под музыку, которая снаружи звучала приглушённо, как будто доносилась из другого измерения.
Злата работала с лентой.
Мира смотрела — как всегда смотрела, наблюдая за сестрой, — и замечала в этом что-то архитектурное. Лента описывала в воздухе спирали и параболы, и тело Златы следовало за ней или вело её — Мира никогда не могла точно сказать, что именно, — и всё вместе складывалось в пространственную конструкцию, которая существовала секунду и исчезала, и была тем не менее абсолютно точной. Как чертёж. Как план здания, которое никогда не будет построено, но уже существует в чьей-то голове во всех деталях.
Мира достала телефон и сфотографировала — смазанно, потому что движение, но всё равно.
Потом убрала телефон и продолжала смотреть.
Злата была некрасива в общепринятом смысле — нос картошкой, уши немного торчат, рост пока не в пользу гимнастики. Но когда она двигалась, всё это переставало иметь значение, потому что возникало что-то другое, что не имело отдельного названия и что Мира для себя определяла как «присутствие». Злата в движении была вся целиком здесь, в этом пространстве, в этой секунде — без остатка, без отвлечённых мыслей о математике и карамельных конфетах.
Мира завидовала этому. Не сестре — этому качеству, которого у неё самой никогда не было и, судя по всему, не предвиделось.
— Хорошо идёт, правда?
Рина возникла рядом бесшумно — маленькая, сухая, с волосами, собранными так туго, что казалось, будто это и есть главный источник её дисциплины. Двадцать два года тренерской работы сделали её похожей на человека, который давно перестал удивляться людям, но иногда ещё удивляется гимнастике.
— Хорошо, — согласилась Мира.
— Сегодня третий раз чисто прошла комбинацию. — Рина сказала это тоном, которым врачи сообщают хорошие результаты анализов: с удовлетворением, но без излишнего оптимизма, потому что жизнь длинная и ещё успеет преподнести сюрпризы. — Через восемь недель чемпионат. Я хочу с тобой поговорить.
— Я знаю, — сказала Мира. — Три тысячи шекелей.
Рина посмотрела на неё с уважением человека, которому не нужно объяснять дважды.
— Три двести, если точно. Лента, купальник, взнос, Хайфа. Я нашла хорошего мастера по купальникам, она сделает со стразами, это важно для впечатления. Судьи это замечают.
— Судьи замечают стразы?
— Судьи замечают всё. — Рина произнесла это с такой убеждённостью, что Мира на секунду засомневалась в безопасности собственного образа жизни. — Злата может занять первое место. Я говорю это редко. Обычно я говорю «есть шансы» или «посмотрим». Сейчас я говорю — первое место.
За стеклом Злата завершила комбинацию, лента упала красивой дугой, и девочка замерла в финальной позе с тем выражением лица, которое бывает у людей, точно знающих, что только что сделали что-то хорошо.
— Три двести, — повторила Мира. — Хорошо. Разберёмся.
Рина кивнула. Они обе сделали вид, что поверили этому.
* * *
Злата вышла из зала через двадцать минут — раскрасневшаяся, с лентой, намотанной на руку, и с видом человека, честно отработавшего своё место в этом мире.
— Ты смотрела? — спросила она немедленно.
— Смотрела.
— Видела финал?
— Видела.
— Ну и? — Злата остановилась посреди коридора с ожиданием человека, которому вот-вот скажут нечто важное.
— Лента легла неровно в самом конце, — сказала Мира. — Чуть левее нужно было.
Злата издала звук человека, которому вместо ожидаемого комплимента вручили конструктивную критику.
— Ты вообще видела, как я прошла всю комбинацию?!
— Видела. Это было очень красиво. И лента в конце легла неровно.
— Рина сказала, что хорошо!
— Рина права. И лента всё равно легла неровно.
Злата некоторое время смотрела на сестру с видом человека, обдумывающего аргументы. Потом вздохнула.
— Ладно. Исправлю.
— Вот именно.
Они вышли на улицу. Июньский вечер навалился теплом — мягким, почти ласковым, не таким свирепым, как днём. Со стороны набережной тянуло морем. Прохожие шли без спешки, как это бывает в городах, где вечером делать нечего, кроме как быть на улице, и это само по себе достаточная причина.
— Мир, — сказала Злата, — а купальник новый будет?
— Будет.
— С блёстками?
— Со стразами.
— Это лучше, — авторитетно заявила Злата. — Блёстки осыпаются, а стразы держатся. Маша говорила.
— Маша права.
— Маша вообще много в чём права. — Злата помолчала. — Мир, а мы точно поедем в Хайфу?
— Точно.
— И мама тоже?
— И мама тоже.
Злата взяла сестру за руку. Просто так, без предисловий — как делают дети, которые ещё не разучились брать за руку, когда хорошо.
Три тысячи двести
* * *
Дима позвонил в тот же вечер, в половине девятого, когда Мира мыла посуду и прокручивала в голове несущие конструкции.
— Мира, привет. Ты как?
— Нормально. Ты как?
— Слушай, тут такое дело...
Мира поставила тарелку. Взяла полотенце. Приготовилась.
Следует отдать Диме должное: он всегда начинал издалека. Некоторые люди, прося денег, переходят к делу немедленно — это неловко, но честно. Дима предпочитал сначала создать атмосферу — осведомиться о здоровье, упомянуть какое-то общее воспоминание, иногда рассказать анекдот. Это придавало последующей просьбе характер случайного совпадения, а не заранее спланированной операции.
Мира знала эту тактику наизусть. Она изучила её так же тщательно, как изучала баухаусные фасады, — с той разницей, что фасады вызывали в ней восхищение, а тактика брата — усталое узнавание.
— У тебя всё хорошо? — спросила она.
— Да, в целом... слушай, ты помнишь Игоря?
— Нет.
— Ну, Игорь, мы с ним ещё в том году...