Стелла Полякова – Стеклянная стена (страница 2)
— Я только показала!
— Ты «только показала» уже три вазы и одну полку.
— Те вазы были некрасивые.
— Спать.
Злата фыркнула с достоинством оскорблённого художника, поцеловала Миру, сунула маме под нос тетрадь с низким баллом по математике в надежде, что та не заметит, — мама заметила, — и удалилась в спальню, унося с собой атмосферу несправедливо притесняемого гения.
Мира смотрела ей вслед и улыбалась.
Потом улыбка сама собой сошла.
Через два месяца — чемпионат. Региональный, но серьёзный. Тренер Рина в прошлый четверг отвела маму в сторону после тренировки и говорила долго и серьёзно, поглядывая на Злату, которая в это время самостоятельно отрабатывала у станка. Мира стояла у двери зала и слышала обрывками.
Рина говорила маме, но смотрела при этом на Миру. Как будто понимала, кто в этой семье на самом деле принимает такие решения.
На чемпионат нужна была новая лента — старая вытерлась, судьи заметят. Новый купальник — за год Злата вытянулась на восемь сантиметров, старый не сидел как надо. Взнос за участие. Дорога в Хайфу. Ночь в гостинице.
Мира посчитала в уме. Получилось около трёх тысяч шекелей.
Трёх тысяч шекелей, которых не было.
* * *
Она пошла к себе.
Её комната была маленькой — кровать, стол, стул, книжная полка, — но зато с окном на улицу, а не во двор. Узкая улочка, фикусы вдоль тротуара, и напротив — баухаусный дом тридцать восьмого года постройки. Белый, с округлыми балконами и горизонтальными окнами — чистый, ясный, продуманный до последней линии.
Мира любила этот дом. Она изучила его за четыре года так, как изучают стихи наизусть. Знала, как на него падает утренний свет — боком, выявляя фактуру штукатурки. Знала, как в три часа дня навес над входом даёт тень именно на то место, где человек остановится снять очки. Знала, что архитектор, спроектировавший угловой вход, думал не только о красоте — он думал о людях, которые будут здесь ходить каждый день.
Она хотела так уметь.
Когда они только приехали — шестнадцатилетняя, растерянная, с тремя словами на иврите и огромным страхом внутри — именно эти белые здания стали для неё первым утешением. Она бродила по улицам старого Тель-Авива и смотрела на них часами. Округлые балконы, ленточные окна, тени от карнизов — немецкие архитекторы, бежавшие от Гитлера в тридцатых, привезли сюда целый стиль и построили из него город. Мира тогда ещё не знала слова «баухаус», но понимала каждое решение интуитивно, нутром — почему здесь так, почему там иначе.
Это было единственное место, где она чувствовала себя не чужой.
Бецалель. Академия искусств и дизайна в Иерусалиме, кафедра архитектуры. За четыре года Мира изучила всё — вступительный экзамен, портфолио, программу, имена преподавателей, проекты студентов третьего курса. Знала всё — кроме того, откуда взять двадцать восемь тысяч шекелей в год на обучение. Плюс жильё в Иерусалиме. Плюс материалы.
Она разложила на столе листы с эскизами — планировка маленького городского квартала, которую делала последние две недели просто так, для себя. Жилые дома первой линии, за ними пониже коммерческие помещения, в центре парк с фонтаном. Без расчётов, по наитию — просто потому что пространства складывались в голове и им нужно было куда-то выйти.
Мира смотрела на эскизы.
Потом сложила их ровной стопкой и убрала в папку.
* * *
Арик появился в их жизни восемь месяцев назад — через Диму, разумеется, потому что все неприятности в последнее время приходили через Диму.
Двадцать пять лет, широкие плечи, кроссовки явно дорогие — из тех, которые носят, чтобы было видно, что дорогие. Говорил быстро, улыбался легко, и была в нём какая-то неприятная уверенность человека, который привык получать что хочет и знает, как это делается.
Они столкнулись у Димы в октябре. Мира приехала за деньгами — две тысячи шекелей, которые мама дала брату «на одну неделю» ещё в августе. Денег не оказалось, зато оказался Арик, сидящий в кресле с телефоном.
— Сестра? — спросил он у Димы, не отрывая взгляда от Миры.
— Ну да, — сказал Дима, разглядывая потолок.
— Слушай. — Арик обратился к ней напрямую, без предисловий. — Тебе деньги нужны?
— Всем нужны.
— Нет, я про другие деньги. Серьёзные. Работа из дома, своё время, полная анонимность.
Мира посмотрела на него. Потом на Диму — тот изучал потолок с видом человека, которого всё это решительно не касается. Мира мысленно добавила этот момент в длинный список вещей, которые она никогда не забудет и постарается простить.
— Нет, спасибо, — сказала она и ушла.
Он написал ей через неделю. Она не ответила.
В ноябре хозяин квартиры прислал маме сообщение — они задержали аренду второй месяц подряд, и если ситуация не изменится, он будет вынужден расторгнуть договор. Мира прочитала это случайно — мама оставила телефон на кухне. Она положила телефон обратно, закрылась в своей комнате и долго сидела на кровати, глядя в стену.
За стеной слышался голос Златы — она что-то напевала, готовясь ко сну. Мира слушала и перебирала в уме: Злата не должна потерять секцию, мама не должна потерять квартиру, папа не должен узнать, что у них всё плохо, — у него и без того достаточно проблем.
Она ответила.
Он объяснял долго и методично — как человек, который делал это не впервые. Специализированная платформа. Легальная. Никакого физического контакта — только экран. Только то, что она сама позволит, и ни на миллиметр больше. Хорошие деньги. Анонимность. Полный контроль.
Мире было девятнадцать лет. Она была умной девушкой — достаточно умной, чтобы понимать, что это такое и что правильный ответ — нет. Но правильные ответы не оплачивают аренду.
Она сказала себе: один месяц. Только чтобы закрыть долг по квартире. Один месяц — и она придумает что-то другое.
Прошло восемь месяцев.
За эти восемь месяцев она узнала о мужчинах больше, чем хотела знать. Они приходили под разными именами — Давид, Йосеф, Рон, Михаил, Томас, Андрей — но за никами всегда скрывалось одно и то же: одиночество, которое они называли желанием, и желание, которое они называли чем угодно, только не тем, чем оно было на самом деле. Они говорили ей, что она особенная, что она единственная. Некоторые писали длинные сообщения о своей жизни — о жёнах, которые не понимают, о работе, которая душит, о мечтах, которые не сбылись. Мира читала это и кивала в экран, и говорила то, что они хотели услышать, и в это время думала о водосточных трубах и несущих конструкциях.
Она не злилась на них. Злость требует энергии, а энергию она берегла.
Просто однажды, где-то между третьим и четвёртым месяцем, она поймала себя на том, что смотрит на мужчин на улице — случайных, незнакомых, совершенно обычных — и видит насквозь. Видит усталость под уверенностью. Видит страх под напором. Видит ту самую пустоту, которую они так старательно прячут. Это было неприятное знание — из тех, которые нельзя забыть.
В любовь она не верила. Точнее — перестала верить тихо, без драмы, как перестают верить в вещи, которые проверила и не нашла. Может, она существует где-то. Может, у других. У мамы с папой, например — судя по тому голосу за стеной, тихому и чистому, без брони. Но это было их, особенное. К ней это не имело отношения.
Мира была реалисткой. Мира умела считать шекели и знала цену словам.
* * *
В половине одиннадцатого Злата спала. Мама за стеной разговаривала с папой — тихо, другим голосом, без привычной дистанции. Папа был в Харькове. Оттуда иногда сообщали о взрывах. Мира следила за новостями, хотя давно поняла, что это не помогает — только добавляет тревогу, которой и так хватало.
Она закрыла дверь своей комнаты на щеколду. Поставила ноутбук. Подрегулировала кольцевую лампу. Посмотрела на себя в зеркало — светлые волосы, серые глаза, лицо девушки, которая устала больше, чем показывает.
Потом распустила волосы. Выпрямила спину.
Вошла в роль.
Это было именно так — роль. Персонаж. Миланда не имела к Мире никакого отношения — примерно так она себе это и объясняла, когда объяснения были нужны. Миланда была смелой и никогда не уставала, и говорила то, что хотели услышать, и улыбалась правильной улыбкой, и знала все слова, которые нужно знать. Миланда была профессиональной. Миланда не думала об аренде и о Злате, и о папе в синей куртке.
Граница между ними была чёткой.
Большую часть времени.
Мира открыла нужную вкладку.
За окном орали коты.
Тель-Авив не спал.
И где-то в этом городе — она этого ещё не знала — существовал человек, которому предстояло разрушить всё, что она так старательно выстраивала. Все стены. Весь реализм. Всё то холодное и разумное, за которым она спряталась и которое приняла за себя.
Но это будет потом.
Глава вторая. Три тысячи шекелей и родственники