Стелла Полякова – Стеклянная стена (страница 1)
Стелла Полякова
Стеклянная стена
Глава первая. Тель-Авив не спит
Тель-Авив никогда не засыпает по-настоящему.
Мира знала это уже четыре года — с того самого мартовского утра две тысячи двадцать второго, когда они с мамой, Димой и маленькой Златой вышли из автобуса на центральной автостанции и город встретил их горячим солёным воздухом, гулом моторов и запахом шаурмы с ближайшего лотка. Украина осталась позади — в тревоге, в слезах, в неловком оцепенении киевского вокзала, где пахло толпой и чужим страхом.
Папа стоял на перроне в синей куртке, которую Мира знала с детства. Он махал им вслед и улыбался — широко, почти весело, — но глаза у него были совсем другие. Мира смотрела на него через мутное стекло вагона и думала то, что думают только в шестнадцать лет, когда это случается первый раз и ты ещё не умеешь прятать боль за словами: папа улыбается, чтобы нам было легче уехать.
Шестнадцать лет. Новая страна. Чужой язык. И эта улыбка в мутном стекле.
Они уезжали по Закону о возвращении. Прабабушка Рива — мамина бабушка — была еврейкой из Полтавы, пережила войну, вышла замуж за украинца и всю жизнь молчала об этом так старательно, что молчание стало семейной традицией. О ней вспомнили в феврале две тысячи двадцать второго, когда нужно было куда-то ехать. Мира перебирала это в автобусе — думала о прабабушке, которую никогда не видела, о документах, которые эта незнакомая женщина оставила через три поколения как запасной выход. Странная форма заботы. Странное наследство. Израиль их не ждал — просто не мог закрыть дверь. Эта мысль жила в ней до сих пор. Тихо, под рёбрами, как заноза, которую не получается вытащить до конца.
* * *
Сейчас было начало июня две тысячи двадцать шестого. Восемь вечера, а асфальт на улице Бен-Йехуда всё ещё дышал жаром — плотным, почти осязаемым, как будто город выдыхал его специально, не желая расставаться с теплом. Мира шла домой с работы и на ходу считала в уме.
Триста шекелей за смену в кафе. Минус сорок восемь на проездной. Минус двести, которые она обещала отдать маме, потому что та не дотягивала до зарплаты.
Итого: пятьдесят два шекеля.
За шесть часов на ногах. За шесть часов улыбок туристам, которые не могли определиться между капучино и латте, как будто от этого зависела судьба человечества. Мира иногда думала, что если когда-нибудь напишет мемуары, назовёт их «Капучино или латте» — и все, кто работал в общепите, поймут без объяснений.
Она притормозила у витрины книжного магазина. Там был выставлен альбом про Ле Корбюзье — большой, глянцевый, с белоснежной обложкой. Сто восемьдесят шекелей. Мира знала это наизусть, потому что уже в третий раз останавливалась у этой витрины, и каждый раз альбом был на месте, терпеливый и недостижимый, как горизонт.
— Никуда не денешься, — сказала она ему тихо.
Альбом, очевидно, был другого мнения.
Мира прибавила шаг.
* * *
Их квартира находилась в районе Флорентин — старом, шумном, живом районе на юге Тель-Авива, где граффити соседствовали с цветочными горшками на подоконниках, а по ночам из подвальных баров доносилась музыка. Дом был построен в пятидесятых: три этажа, пожелтевшая штукатурка, железные перила лестницы, покрашенные сто раз и всё равно ржавеющие. Они занимали квартиру на втором этаже — три комнаты, кухня, совмещённый санузел и вид из окна во двор, где росло одинокое гранатовое дерево и круглосуточно орали коты.
Восемь тысяч шекелей в месяц. В Тель-Авиве это считалось дёшево.
Мира иногда задумывалась о людях, для которых это дёшево, и старалась не задумываться слишком долго.
Она открыла дверь своим ключом — замок заедал, нужно было приловчиться: чуть приподнять ручку и одновременно повернуть, иначе никак, — и ещё с порога услышала топот.
— Мира! Мира пришла!
Злата вылетела из коридора как маленький снаряд — двенадцать лет, косички, коленки в вечных синяках, и совершенно неисчерпаемый запас энергии, который, судя по всему, не зависел ни от времени суток, ни от законов физики. Она налетела на Миру, обхватила руками и едва не опрокинула.
— Подожди, дай разуться, — засмеялась Мира.
— Некогда разуваться, смотри что я нарисовала!
Злата уже тянула её за руку с настойчивостью буксира. Мира потащилась в туфлях, не расшнуровывая.
На столе в комнате лежал альбомный лист. Дом — кривоватый, с огромными окнами в пол и садом, где подсолнухи вымахали выше крыши. Рядом красовалось нечто круглое с волнистыми линиями по бокам — то ли фонтан, то ли вулкан. Трактовки допускались.
— Красиво, — сказала Мира серьёзно, разглядывая рисунок. — Очень красиво, Злата. Только вот эта труба — видишь? — она у тебя наклонена. Трубы должны идти строго вертикально, иначе дождь будет затекать внутрь.
Злата нахмурилась с видом человека, которому указали на очевидную нелепость.
— В Израиле бывает дождь?
— Зимой ещё как.
— Тогда переделаю. — Злата уже тянулась за карандашом, но остановилась. — А вот это фонтан. Я хочу, чтобы у меня когда-нибудь был такой дом, с фонтаном во дворе. Большим. Чтобы туда можно было залезть.
— В фонтан?
— Летом же жарко.
Мира засмеялась и поцеловала сестру в макушку. Злата пахла детским шампунем, фломастерами и почему-то карамелью.
— Договорились. Построю тебе дом с фонтаном, в который можно залезть.
— И чтобы коты не орали.
— Это уже не ко мне. Это к котам.
* * *
На кухне мама стояла у плиты. Оксана Коваленко была красивой женщиной — высокая, светловолосая, с прямой спиной и руками, которые всегда что-то делали. Четыре года назад она привезла троих детей в чужую страну с двумя чемоданами и суммой денег, которой хватило бы на три месяца, если экономить. С тех пор она выучила иврит на твёрдый разговорный уровень, устроилась помощником бухгалтера в небольшую фирму на Алленби, записала Злату в школу и в секцию, оформила документы, страховку, налоги, муниципальные льготы для репатриантов.
Всё это — одна, с тремя детьми, в чужом городе, пока муж остался там, где стреляют.
Мира иногда смотрела на маму и спрашивала себя: как? Откуда берутся силы?
Мама, если бы спросили, наверное, ответила бы: а что, есть другой вариант?
Другого варианта не было.
— Ужинать будешь? — спросила мама, не оборачиваясь.
— Буду. Как прошёл день?
— Нормально. Клиент один нервный был, но разобрались. — Мама обернулась, окинула дочь быстрым взглядом — тем самым взглядом, который за секунду считывал всё. — Ты устала.
— Немножко.
— Ела там?
— Да, в кафе.
Мама помолчала секунду и кивнула. Они обе знали, что в кафе Мира ела только то, что оставалось от заказов — то есть практически ничего, — но этот разговор они уже имели, и он никуда не привёл, и обе молча решили его не повторять. По крайней мере сегодня.
— Дима приходил? — спросила Мира, ставя чайник.
Короткая пауза. Совсем маленькая, но Мира её поймала.
— Нет.
Мира кивнула.
Дима не появлялся уже две недели. Последний раз он пришёл в конце мая — ввалился около полудня, когда мама была на работе, нашёл на кухонной полке конверт с деньгами, который мама откладывала на Златины соревнования, и ушёл, бросив через плечо, что отдаст «буквально завтра». Мира обнаружила пропажу вечером. Позвонила брату — раз, два, три. На четвёртый раз он взял трубку.
Она представляла. Именно поэтому разговор получился коротким.
Самое странное было то, что она его не ненавидела. Она его любила — раздражённо, устало, как любят человека, который снова и снова делает одно и то же, и ты уже знаешь, чем кончится, и всё равно надеешься, что в этот раз иначе. Дима был не злым. Дима был слабым — а это иногда хуже.
Четыре года назад, на вокзале в Киеве, он нёс самый тяжёлый чемодан и держал Злату на руках, пока та плакала. Тот Дима куда-то делся. Мира иногда его искала — в случайной улыбке брата, в редких моментах, когда он звонил просто так, не за деньгами, — и иногда находила. Совсем чуть-чуть.
* * *
После ужина — гречка с тушёнкой, просто и сытно, мама умела кормить семью из воздуха — Злата потребовала проверить математику. Мира проверила, нашла две ошибки. Они поспорили. Злата настаивала, что правильно, Мира объясняла, что нет, Злата перепроверила и обнаружила, что Мира права, но сдалась с таким видом, будто это она сама всё исправила.
Потом Злата показала новый элемент — поворот с лентой, который разучивала на тренировке. Лента взвилась, описала в воздухе красивую спираль и снесла со стола мамину чашку.
Чашка осталась цела. Мира успела поймать.
— Злата, — сказал голос из коридора усталым тоном человека, которому это не впервые. — Дома не тренируемся.