Стефания Бертола – Завтра ветер переменится (страница 10)
– Да какое там! Эта принцесса не создана для такой работы. Она продавщицей хочет устроиться, и не куда-нибудь, а в «Зару»! Как же, ждут ее там! С распростертыми объятиями!
Как трогательно: Ману произносит это таким тоном, словно работать в «Заре» – вершина мечтаний любой девушки.
– Выстави ее на улицу. У нее нет других родственников?
– Есть один кузен, но как девушка будет жить с одиноким мужчиной?
– А сколько ей лет?
– Тридцать два.
– А чего она так долго ждала, чтобы переехать?
Мануэла качает головой, берет в руки ведерко с чистящими средствами и отправляется убирать кабинет с табличкой «Лаура Прекасси. Выдача кредитов».
Я погружаюсь в свои мысли. Сегодня нужно позвонить маме. У меня от нее уже шесть пропущенных, но я не отвечаю – не знаю, что сказать. Сомневаться – часть моей философской натуры. Философу несвойственно принимать спонтанные решения, он должен все взвесить, обдумать, рассчитать. Философ всегда задается вопросом, к чему приведет то или иное решение. Так и вижу Юлию Кристеву[5], прогуливающуюся вдоль Сены и думающую: «Что же мне делать с этой интертекстуальностью? Следует ли сообщить о ней миру? Как ее воспримут? Прославит она меня или покроет позором?»
Ничего не поделаешь, так уж мы, философы, устроены: однажды усвоив этот образ мысли, мы используем его, даже если работаем кем придется. Поэтому, протирая оконное стекло в директорском кабинете, я задаюсь вопросом: что сказать маме? Наврать и избавиться от проблемы раз и навсегда или сказать правду и постараться убедить ее не вмешиваться в это дело?
И демон самонадеянности в очередной раз обводит меня вокруг пальца.
9.
Детские сцены.
Опус 15–7. Грезы
Сухие соцветия гортензий падают на землю, а я с удовольствием думаю о том, что в моем резюме прибавилась новая строчка. Кроме няни, выгульщицы собак, бариста, официантки и уборщицы я теперь еще и садовница. Идею подала Агата:
– Ну давай, обрежь гортензии и розы сама. Я покажу, это просто. Эта терраса может подарить тебе новую профессию. Опыт никогда не помешает. Богачки обожают, когда няня умеет еще и готовить чизкейк, чистить серебро и обрезать розы.
Агата – настоящий эксперт по богачам и аристократам: на вилле Таранто их пруд пруди, а Агата подрезает себе тихонечко живую изгородь и подслушивает их разговоры. Любимый типаж Агаты – аристократки, потерявшие былое состояние. Такие, со старинной брошкой с драгоценным камнем на простеньком свитерке. Впрочем, я тоже повидала богачей, когда водила Убальдо и Магдалену на детские дни рождения. На один такой праздник тратилось столько, что синьора Эдера могла бы на эти деньги месяца три прожить. Да и я тоже, раз уж на то пошло.
Вот поэтому я и решила воспользоваться ситуацией, пополнить свое резюме и дать себе еще одну возможность заработать.
Впрочем, чувство удовлетворения по этому поводу лишь немного облегчает мое ощущение полного провала в другом вопросе: разговор с мамой пошел совсем не так, как я планировала. Как будто в бочку дегтя добавили ложку меда, не больше.
– Так не бывает, дорогая моя. Галанти что-нибудь подписывал? Есть у него официальный договор с Luxury Home?
– Нет, мам. Он просто обратился к другу. Знаешь такое слово? Он дружит с Федерико, доверяет ему. А Федерико ему помогает и показывает квартиру только близким знакомым и их друзьям.
– Ну да. Как говорил твой дедушка, богатеи делятся богатством только с друзьями и родней.
– С каких это пор ты заделалась коммунисткой?
– Да пора уже заканчивать с продажей жалких однушек да крошечных домишек на окраине. Пришел час Труди, дорогая!
– Что еще за Труди?
Эта история пугает меня не на шутку. Мама всегда была деловой женщиной. Едва ли возможно работать риелтором, будучи тонкой поэтической натурой. Но прежде она всегда вела себя благопристойно и соблюдала закон. Конечно, она иногда позволяет себе приврать по мелочи. Например, однажды наплела молодой парочке, собиравшейся покупать дом, что квартира «очень светлая», хотя особо светлой она не была, или еще намекнула другим покупателям, что район собираются благоустраивать, когда никаким благоустройством там и не пахло. Ничего особенного. У мамы никогда не было криминальных склонностей, в отличие от тети Розальбы. Что же теперь на нее нашло?
– Труди – это подружка Пита. Ну та, с накрашенными губами и пистолетом.
– Из мультика про Микки-Мауса, что ли?
– Ну да.
– Так у нее не было пистолета.
– А зря. Слушай, Бриджида, давай не будем тратить время. Ты сказала, что Галанти продаст квартиру, если кто-то предложит цену выше рынка. Так что какая разница, кто приведет ему покупателей?
– Но с моей стороны это будет очень плохо!
– А я потом тебе машину куплю.
– Федерико мне нравится. А если ты уведешь у него сделку, он меня и знать не захочет.
– Да с чего ты взяла? Может, как раз наоборот. Мужчинам нравятся женщины, способные обвести их вокруг пальца.
Разговор заканчивается этой сомнительной мудростью и маминым обещанием (больше похожим на угрозу) зайти взглянуть на квартиру и сделать пару фото. Мне тревожно, но я утешаю себя тем, что никто из маминых клиентов не сможет предложить цену выше рынка за подобную квартиру. Выжду пару недель, совру маме, что Федерико нашел покупателя, и дело с концом.
Приободрившись от этой мысли, я долго смотрю на подрезанную гортензию и размышляю о том, что завтра нужно заняться розами. А сейчас пора бежать к старушке Эдере, а то опоздаю.
Когда я прихожу, она еще лежит в кровати злая как черт, да еще и без вставной челюсти. Насмотрелась вчера всякого по телевизору и теперь заявляет, что хочет прибегнуть к эвтаназии.
– Но ведь вы не больны. Вы месяц назад сдавали анализ крови. С вами все в порядке.
– Да что ты говоришь? Может, поменяемся тогда местами, бестолочь ты этакая?
В таком настроении синьору Эдеру может утешить только одно.
– Вставайте. Позавтракаем, а потом ваши альбомы посмотрим.
Хорошо, что с утра я зашла в булочную и купила ей пончик: сегодня слишком холодно, чтобы идти на прогулку. Пончики и альбомы – безотказное средство, еще никогда не подводили. Синьора Эдера встает, умывается, выпивает кофе с молоком и съедает пончик. На это у нее уходит в три раза больше времени, чем у обычного человека, так что, когда мы наконец усаживаемся за стол, эвтаназия окончательно позабыта.
Когда синьора Эдера была помоложе, она помогала по хозяйству в семье, покупавшей всевозможные журналы. По моим ощущениям, на журналы они тратили больше, чем на домработницу. Вот почему у синьоры Эдеры совершенно ничтожная пенсия и огромный альбом с вырезками из журналов. Она рассказывает, что, когда журналы выбрасывали, она доставала их из помойки, вырезала фотографии самых красивых платьев и наклеивала в альбом.
– Ты только посмотри! Это же сама Диана, помнишь ее?
Имеется в виду принцесса Диана. Когда она умерла, мне было три года, поэтому помнить ее я никак не могу, но наслышана.
– Разумеется, помню! Какое шикарное платье. Уж не от Шанель ли?
Я, конечно, специально поддразниваю синьору Эдеру. Она не выносит Шанель. Понятия не имею почему. Просто ненавидит. При звуках этого имени она немедленно рассыпается в проклятиях и оскорблениях и начинает нахваливать других модельеров, которых считает куда более талантливыми. В частности, некоего Исанлорана. Так уж она его называет.
– Далась тебе эта Шанель! Ты что, фасон не видишь? Эта Шанель только бижутерию и умела делать. Ну и жакетики эти. А здесь… Ты посмотри, какой шифон! Какие складки… Наверняка это Ланван или Исанлоран!
Пока синьора Эдера наслаждается жизнью, поливая грязью Шанель и расхваливая платье леди Ди, я готовлю пасту с фасолью на обед и омлет на ужин – его она съест уже без меня. Жаль, что старики не придумывают себе воображаемых друзей, как дети. Это был бы хороший выход. Так и вижу, как синьора Эдера сидит за ужином с Темпестиллой, своей воображаемой подружкой. Темпестилла родом из Кунео, разбирается в моде, любит сплетни, ей тоже восемьдесят девять… Уверена, они бы отлично поладили.
Сегодня у меня свободный вечер, так что я могу заняться разбором Волшебного Шкафа.
Как я уже говорила, с музыкой у меня все сложно. Еще пару лет назад я была как все – слушала примерно то же, что и все, или то, что советовали Лоренцо, Муффа и парни, с которыми я встречалась, – среди них попадались диджеи и даже один любитель рейва. И все было супер. Но вот однажды у Марии Соаве, той самой адвокатессы, кто-то включил при мне классику. Мелодия называлась «Грустный вальс», а написал ее Сибелиус. Я ее услышала и просто обалдела. Не знаю, как так вышло, что до этого я никогда классику не слушала. Не приходилось. Дома у меня никто не увлекался классической музыкой, даже бабушки и дедушки были от нее далеки, а про оперу я вообще молчу. Может быть, мои прапра и ходили пару раз в оперу, но точных сведений об этом не сохранилось, так что с классикой я ни разу не сталкивалась ни по семейной, ни по дружеской линии. Что уж говорить о моих парнях. Можно сказать, я жила в мире без классики. Ну максимум слышала по радио какие-то песни Бочелли, Каррераса, Паваротти и Пласидо Доминго, но ничего из их репертуара никогда меня не впечатляло. И тут этот «Грустный вальс» – и все, жизнь перевернулась. Теперь я слушаю только классику. Потому что ее так много, что конца-края не видно… Найдешь одного композитора, потом другого – и пошло-поехало, как наваждение. Классической музыки в соцсетях полно, да и на ютубе тоже… Я узнаю все больше потрясающих пианистов… потрясающих виолончелистов… а уж скрипачи… Они для меня что-то вроде существ высшего порядка – и мужчины, и женщины. Мне бы ужасно хотелось познакомиться с музыкантом и начать с ним встречаться. Думаю, это не так сложно: в конце концов, философы и музыканты стоят по одну сторону баррикад.