Стефания Андреоли – Молодые, но взрослые: поиск доверия себе и своим решениям (страница 16)

Дело в том, что если в театре вымысел – это договор, заключенный между актерами и зрителем (зрители знают, они покупают билет, чтобы посмотреть спектакль), то актерство вне сцены – болезненный обман. Для всех.

Когда это происходит с Валерио, ему приходится притворяться, чтобы вести себя хоть как-то (почти каждый раз, когда он трезв). Он говорит, что в таких случаях начинает внутренний диалог, который освобождает его от встреч с другими, разговоров с ними и любой другой формы взаимодействия. Он закрывается в отношениях с единственным человеком, который, хоть и чужд ему, все же чужд менее других. С самим собой.

Он говорит о том, как его видят окружающие, что они о нем думают, насколько плохое впечатление он производит, пригласят ли его и в следующий раз, и даже – а вдруг его пригласят и в следующий раз?

В определенный момент, спустя месяцы, месяцы и месяцы, мы вместе приходим к сути проблемы. И суть в том, что Валерио гомосексуален.

По словам Валерио, это известно только мне и ему.

Он считает неприемлемым вынести свою правду и настоящую версию себя в свой социальный круг. Он даже не может объяснить почему и говорит:

– Я знаю, родители отнеслись бы к этому нормально. Да и друзья не стали бы ставить меня в неловкое положение, они мои друзья, я не выбрал бы в друзья идиотов. Не знаю, почему я притворяюсь. Я правда не знаю.

Снова выясняется, как и в случае с причиной, по которой он ко мне обратился, что Валерио всегда выкладывает только часть целого. И действительно, он скрывает не только свою сексуальную ориентацию. Он говорит мне:

– Возможно, я не выкладываю всей правды ни о чем. Друзья не знают, что мне нравится не электронная музыка, под которую мы танцуем в клубах, а итальянская эстрада. Возвращаясь домой в четыре утра, я слушаю Ультимо![37] Не думаю, что я когда-нибудь говорил друзьям, что мой отец несколько лет просидел без работы. Не думаю, что когда-нибудь посвящал их в то, что начал репетиторствовать, давая уроки химии двум мальчикам…

Я спрашиваю о причинах – вопрос уровня психолога-новичка, но я не могу не задать его. И я просто спрашиваю:

– Почему?

Ответ, который он мне дает, полезен обоим:

– Я не знаю, что они могут подумать. Все они кажутся мне такими уверенными в себе, им так легко быть самими собой, они так невосприимчивы к чужим суждениям… Они словно позволяют себе быть такими, какие есть, невзирая на мнение других. А я в это время переживаю даже по поводу того, что бы они сказали, узнав, что у меня есть татуировка, которую никогда не видел никто, кроме моего тату-мастера…

Валерио вызывает во мне умиление, и однажды я сказала ему слова, которые мне уже доводилось говорить другим клиентам его возраста, с таким же чувством одиночества, отчуждения, несоответствия, из-за которых они ощущали себя осужденными на пожизненный срок с максимально строгими условиями содержания. Я ответила Валерио: все молодые люди, которых я знаю, приходят в кабинет психолога с такой же сильной тревогой, считая себя социально некомпетентными.

Каждый из них был уверен, что он хуже всех других. Каждый из них был талантлив, но каждый довольствовался неудачей.

Не торопитесь считать их жалкими. Как пишет Никола Ладжойя[38], есть такой медальный зачет, в котором побеждает проигравший[39].

Сообщая Валерио, что его откровение не стало для меня совсем уж неожиданностью, я вспомнила Гайю, двадцати шести лет, работающую студентку. Она ходит ко мне уже довольно давно, потому что испытывает сложности во взаимоотношениях с другими – с тех пор, как почувствовала себя исключенной из коллектива в старшей школе. Однако мы проделали большую работу, и в последние годы ей удалось собрать вокруг себя группу друзей, с которыми она проводит время и которые разделяют ее увлечения.

Однако недавно она, как и Валерио, рассказала мне о новых изменениях в своей траектории развития. Как и Валерио, она ощущает, что больше не движется вперед, а скорее откатывается назад. То, что она смогла для себя выстроить, после пандемии распалось, не выдержав удара. Она не была отрезана от коллектива, как это произошло много лет назад, когда ее класс решил, что она слишком странная. Из-за ковида не все, что они делали раньше, воспринималось теперь как жизненно важное и необходимое. Большая часть разговоров теперь не имела смысла, стилю жизни был нанесен удар. Гайе, однако, трудно посчитать весомыми причины, по которым ее компания распалась; она лишь знает, что ее больше не приглашают. Ей доводилось видеть кое-кого из остальных в обычном месте их встреч, а ей ничего не сказали. Она чувствует себя одинокой, ей кажется очевидным, что кто-то – но не она – тем не менее смог поддерживать связи, в то время как ее опять бросили на произвол судьбы.

У Мириам, двадцати одного года, похожая история: она предпринимала различные попытки стать частью чего-то большего (компании, коллективной идентичности) и всегда ощущала себя обузой, человеком, чье присутствие в коллективе не приветствуют и чьего отсутствия никто и не заметит. Лишней. Ей всегда была присуща привязчивость и уступчивость, она всем и всегда говорила да, а теперь не может понять, как так получилось, что ее все же не приняли, не полюбили, не захотели оставить в компании.

Свои сложности и Гайя, и Мириам объясняют так: они не находят во внешнем мире отражения своего внутреннего мира, словно другие сделаны из иного материала, словно у них в руках был учебник, номера страниц в котором не такие, как у остальных. Они не встретились с собой, не доверяют общим кодам, не идентифицируют себя как часть общего целого.

Когда Гайя предлагает остальным пойти куда-нибудь вместе после окончания рабочей смены, в ответ слышит, что будет слишком поздно, на улице холодно, на улице жарко, все слишком устали. Когда другие предлагают ей сходить куда-нибудь после ужина – потому что, если они встретятся в восемь (когда закрывается магазин, где она работает), им придется ужинать вне дома, а у них в карманах не всегда водятся деньжата, – она отвечает, что на следующее утро в семь уже должна садиться на поезд, чтобы ехать в университет. Друзья для нее очень важны, но она больше не готова на любые жертвы, чтобы быть с ними. Чтобы обрисовать масштабы всей ситуации, следует сказать, что Гайя переживает глубокий кризис относительно своего будущего. Она не знает, что будет делать в следующем году, когда получит диплом в области, которая более ей не интересна. Как вариант, можно всю жизнь проработать продавщицей, однако это не предел ее мечтаний. А правда в том, что, как и при любом кризисе, завуалированном или явном, наступает момент, когда мы от других отстраняемся.

Стоило Мириам сказать о том, что ей не нравится: они всегда передвигаются на ее машине, это она всегда платит за бензин и друзьям не мешало бы скинуться по два евро на дорогу, – как потом она два месяца не получала ни от кого известий. По словам Мириам, через некоторое время ее лучшая подруга Елена снова написала ей, пригласив на открытие нового клуба, – с просьбой подбросить ее до клуба на машине.

Говоря об этом королевстве кривых зеркал, я развею опасения читателей, будто книга задумана как агиография, жизнеописание молодых взрослых. Это не так, я хорошо знаю, что не все молодые взрослые похожи на тех, о ком я веду речь. Однако статистика неумолима: таких молодых взрослых настолько много, что мир должен услышать их истории. И даже больше. К ним нужно привлечь внимание, чтобы все мы поняли: они не проблема, а, напротив, решение проблем этого мира.

Многие мои клиенты этого возраста рассказывают, что испытывают дискомфорт или разочарование из-за ощущения, словно они принадлежат к другому биологическому виду. И каждый раз меня неимоверно удивляет их убежденность, что они одни такие на свете. Единственные люди в мире, испытывающие трудности в общении с другими людьми. Они воспринимают себя как последних оставшихся в живых на Земле после апокалипсиса, людей, которые изъясняются на мертвом языке.

У меня есть одна гипотеза. Думаю, чем с большим числом молодых людей мы будем работать, тем очевиднее станет, что все они жалуются на одно и то же (или их большая часть). Однако они не говорят об этом друг с другом! Они не общаются, но им бы хотелось этого столь же сильно, сколь сильно их это пугает.

Эти молодые люди, существование которых так мало принимают во внимание и которых плохо воспринимают в обществе, не составляют целого, группы, категории. Они первооткрыватели, живущие как редкие животные, – не из-за высокомерия, а скорее из-за их индивидуальных особенностей. Не думайте, что они бог знает что о себе воображают; в их заявлениях о том, что они не такие, как другие, нет никакого чванства. Они уверены, что какие-то неправильные, в сокровенной части самих себя.

Речь не идет о черте, свойственной целому поколению, типичной для этого возраста. Если они и не полноценные мужчины и женщины, то в любом случае они – взрослые. По моему мнению, если Артюр Рембо[40] прав, говоря, что я – другой (Je est un autre), то так проявляется постоянно срабатывающий защитный механизм проекции: неодобрение, которое они испытывают, не щадит и их самих. Механизмы, сужающие их восприятие другого до осуждения, на самом деле не что иное, как вердикт неполноценности, который они сами себе выносят.