Стефания Андреоли – Молодые, но взрослые: поиск доверия себе и своим решениям (страница 18)

А дело вот в чем. Как рассказала мне моя клиентка, стоило ей снова выйти на улицу, как пришлось осознать: что прежде было естественной частью ее жизни, теперь приняло иной характер. Она поняла, что во время встреч с друзьями ей придется начинать отношения с ними с нуля, словно непосредственность этих встреч была для нее утрачена. Ей приходилось заново знакомиться со своими друзьями, искать способы общения с ними и общие интересы, и от нее не укрылось, что ей теперь нравилось не всё и не все. Она начала дополнять список экзистенциальных вопросов, с которыми молодые взрослые, подобные ей, обычно приходят в кабинет психолога, и спрашивать себя: что изменилось, кто изменился, кто что именно изменил. Она задалась вопросом: а не идеализировала ли она на самом деле свой предыдущий опыт? Или, возможно, после того как мир посмотрел смерти в лицо, пиво с друзьями за беседами о любви уже не будет прежним… А может, до того как наступил конец света, мы довольствовались мелочами, далеко не выдающимися вещами… И действительно, когда она впервые затронула эту тему, ее вопрос звучал так: «А мы и раньше говорили об этом? Я имею в виду – обсуждали такие… ничтожные темы?»

После того как мир посмотрел смерти в лицо, пиво с друзьями за беседами о любви уже не будет прежним… А может, до того как наступил конец света, мы довольствовались мелочами? Мы и раньше обсуждали такие… ничтожные темы?

То же самое я услышала и от двадцатипятилетней Гуэнды.

– Мне кажется, я не такая, как все, – говорила она мне на протяжении нескольких встреч. – Если я не хочу полностью остаться без социальной жизни, я встречусь с друзьями, чтобы выпить и поболтать о последней купленной паре туфель, но не думаю, что этих разговоров мне достаточно.

Таким образом, ковид, похоже, вызвал необходимость выделить главное, отказавшись от пустых разговоров, избавившись от поверхностных отношений. Он оказался беспощаден к тем, кому кризис не помог обрести зрелость и эволюционировать. Если же эти люди остались прежними, теперь, когда нужно лицом к лицу столкнуться с тем, что все конечно, – с концом света, концом ресурсов, концом уникальности, концом переходных сезонов, концом жизни, концом твитов, концом доверия, концом обмана, – они чувствуют себя не в своей тарелке.

Многие молодые взрослые не находят себе места за общим столом. По-видимому, это связано с тем, что они не могут найти себя. Валерио, Клара, Гуэнда и остальные жалуются, каждый по-своему, что не нашли пространства, чтобы поговорить о самих себе, о собственной самости. Поговорить о том, что можно описать так (возможно, неточно, но всем интуитивно понятно): о собственной душе и даже больше – о собственной правде.

Об истинном, подлинном, уникальном в человеке за пределами того, что правильно и неправильно, о сомнениях по этому поводу, о вопросах, которые я бы назвала философскими, ибо, насколько я их знаю, молодые взрослые интересуются почти исключительно этой темой и ее вариациями.

Вопрос, который они себе задают, – не от жажды познания. Дело в утрате смысла. И как правильно сказал этнопсихиатр Сальваторе Инглезе, если первое жизненно важно, второе травматично. Смысл наполняет нас. Придает вкус и делает хрустящим. Все расставляет по местам и создает порядок как альтернативу безумию. Умеет отвечать на вопросы, объясняет и помогает их решать. Смысл объединяет, позволяет нам встречаться друг с другом и делиться мыслями. Смысл воодушевляет. Все остальное – развлечение, у него свои достоинства, но его недостаточно.

Например, молодым взрослым нравится обсуждать фильм «Целиком и полностью»[43] с Тимоти Шаламе. Они сходили на него в кинотеатр, потратив на билет деньги, которых у них не так много. Однако, говоря о том, какой Шаламе хороший и красивый (с выхода «Назови меня своим именем»[44] он превратился в идол их поколения), молодые спросит: если глубокий обмен мыслями отвечает потребностям молодых взрослых, если стремление к этому объединяет их и определяет как поколение, почему они в итоге уходят несолоно хлебавши, почему их запрос остается неудовлетворенным?

Иными словами, если во время этих благословенных, насыщенных и откровенных встреч может рождаться решение того, что их мучает и приводит в психотерапию, – почему они не дают этого друг другу? Думаю, у меня есть ответ. И получила я его от них самих.

Анатомия врага: суждение

В своем потрясающем эссе «Заговор против молодежи. Кризис взрослых и искупление новых поколений»[45] социолог Стефано Лаффи рассказывает о сестре норме. Этим позитивным выражением автор описывает спутницу, с которой современные родители растят своего ребенка. Все чаще это единственный ребенок, обычно по статистике девочка, то есть сестра, что символично.

Лаффи указывает: с самого начала беременности, когда женщина начинает посещать специалиста, климат, в котором она производит на свет нового человека в наши дни, – это климат сведения всех под одну гребенку, процентов, в которые необходимо попасть, похожести, правил, которые следует соблюдать, – касаются ли они длины бедренной кости или того, есть или нет у ребенка страсть к чтению в шесть лет.

Таким образом, нас приводят в этот мир и растят в русле реки, неумолимо текущей в одном и том же направлении для всех, не допускающей ни отклонений, ни – тем более – наводнений, реки, которая очень рано указывает, что такое добро и зло, уместность и неуместность, что допустимо, а что недопустимо, что адекватно, а что нет. Это одна из перверсий нашего времени: психотическое требование держаться в рамках канонов – в тот самый социальный момент, который призывает продемонстрировать нашу уникальность как единственное подтверждение нашей реальной ценности (но затем не принимает ее).

Вам интересно, кто устанавливает стандарты? И каков критерий?

Одна из перверсий нашего времени – психотическое требование держаться в рамках канонов – в тот самый социальный момент, который призывает продемонстрировать нашу уникальность как единственное подтверждение нашей реальной ценности.

Конечно же, другие. Те, кого мы боимся, как полюса на противоположной стороне сравнения, те иные, какими мы все бываем для кого-то. Инаковость, в создании и представлении которой мы конкурируем и которую, вместо того чтобы признать частью чего-то, чем мы являемся, мы склонны воспринимать как свирепого и строгого цензора.

Лаффи правильно говорит о прообразах. В эпоху, когда призывы отстаивать право каждого на самоутверждение и самовыражение (за исключением призывов к дискриминации) граничат со смешным, мы в действительности порабощены бесконечной гонкой за адекватностью, методическим оттормаживанием оригинальности, ношением таймера, что напоминает мне об уравнивании Тото[46]. Он сказал так о смерти, которая уравнивает нас, превращая всех в обычных людей с гниющей плотью, как бы мы ни провели нашу жизнь. Тото пришел мне на ум, потому что требование быть как можно более производительными само по себе является смертью, жертвой которой становится не что иное, как наше я.

Поскольку под давлением нормы мы вынуждены походить на других в своих поступках, временных показателях и результатах, встречи со сверстниками и стремление к общению не могут не оборачиваться ощущением ужасающего и непроницаемого вакуума, а потому от них следует держаться подальше. Социальные сети в качестве альтернативы не подходят, а скорее наоборот: они превращают жизнь в цирк, где каждый, прячась за экраном и украшая себя фильтрами, выставляет и продает себя – и картинка счастливее и лучше, чем есть на самом деле. Помогает и автоматическая проверка орфографии: ты не такой невежественный, как есть в действительности…

В этих условиях я молодых людей, уже подвергнутое суровым испытаниям в виде малозащищенного детства и непрожитого отрочества, не способно найти новых решений, чтобы состояться, потому что смертельный риск ощущают все. Это непреодолимый страх столкнуться с суждением.

У меня сложилось впечатление, что в итальянском обществе существует непонимание того, что такое суждение. Мы автоматически придали акту суждения негативный оттенок, забывая, что суждение – это лишь мыслительная операция.

Значение слова судить нейтрально – оценивать, выражать свое мнение относительно чего-то. Оно может быть и нелестным, и в той же степени лестным.

К примеру, на днях молодая женщина, мать троих детей, написала мне, что сказала мужу о своей влюбленности в другого мужчину. Теперь она изливала мне душу, боясь осуждения членов семьи и знакомых.

По правде говоря, прочитав ее рассказ, я решила, что эта женщина отличается смелостью, она поступила и храбро, и искренне. Мы незнакомы, но на основании этих трех строк я сделала вывод: она человек ответственный и способный обнажить душу. Конечно, она в смятении, страдает, но главное – способна сделать то единственное, что должно быть проще всего, однако труднее всего сделать, – жить так, как нам хочется.

Это пришло мне на ум сейчас, потому что, когда она поведала мне о своем страхе подвергнуться чужому суждению, она в очередной раз продемонстрировала тенденцию относиться к суждению как к страшилке, упуская из виду, что оно может быть и восхищенным.