Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 49)

Джейкоб приветствовал меня тепло, но не без заминки. Он оказался стройным, улыбчивым, в очках, с прекрасной кожей корейца. Сколько ему лет? Тридцать пять или пятьдесят? Непонятно. Двигался он легко и плавно, словно обстановка кабинета была стеклянной.

А я с шумом плюхнулась на серый диван, вытащила из рюкзака диктофон и сразу же приступила к делу: мне очень понравился его подкаст, это так интересно, особенно про Халка. Вау! Да, садитесь рядом. Да, именно на таком расстоянии от микрофона. Что у вас было на завтрак? Звук прекрасный!

И я тут же перешла к вопросам.

– Я прочла множество книг о травме, и мне кажется, что существует немало приемов вмешательства в жизнь травмированных детей, но почти нет советов, что делать взрослым, особенно с комплексным ПТСР. Приемов‑то немало – и все они называются сложными и запутанными аббревиатурами, но они помогают при единичной травме. А что делать людям с комплексным ПТСР? Им эти приемы помогают далеко не всегда. С чего вы начинаете, когда к вам обращается человек с комплексным ПТСР? Как вы ему помогаете?

– Я использовал пять доказанно эффективных методов лечения травмы: когнитивно-поведенческая терапия, ориентированная на травму, привязанность, саморегуляция и компетентность (сильные семьи) и психотерапия «ребенок-родитель». Но сейчас я использую современные подходы психоанализа отношений. Я считаю, что через отношения можно сформировать различные состояния бытия, само-состояния, свободные от травмы.

Я с умным видом кивнула:

– О…

Я пыталась вытянуть из Джейкоба хоть что‑то, но каждое его объяснение вело к объяснению еще более сложному. Он абстрактно говорил о разных видах настройки, о связи разрушения префронтальной коры и проблем привязанности. Джейкоб постоянно повторял, что использует «вытягивание остроты», и я чувствовала, что должна понимать, но никак не понимала. Все термины и фразы были мне знакомы, так почему же я его не понимала? А если я признаюсь, не сочтет ли он меня плохим журналистом?

– Да, но когнитивно-поведенческая терапия, ориентированная на травму, – она же работает? Какой из используемых вами приемов работает? Какой наиболее эффективен? В чем ответ? – довольно глупо спросила я.

А за этим последовал новый поток абстрактных рассуждений о разнообразных модальностях.

Прошло сорок пять минут, а я по-прежнему ничего не понимала. Я печально смотрела на список своих вопросов. Может быть, это интервью станет всего лишь рабочим материалом. Под конец я спросила:

– А какой вопрос я могла бы задать вам, чтобы вы смогли дать совет людям с комплексным ПТСР?

Джейкоб посмотрел на меня, прищурился. Я инстинктивно почувствовала, что наступает момент истины.

– Когда мы начинаем говорить о картине в целом, это заводит нас в никуда. Мне хочется сосредоточиться на том, что происходит прямо сейчас. И прямо сейчас мне хочется понять глубину вашего отчаяния. Вы продолжаете задавать глобальные вопросы – может ли ситуация измениться? Но почему вы находитесь в таком состоянии? Вы говорили, что десять лет боролись и изучили массу материалов… но это вам не помогло. И мне любопытно: в чем ваше страдание? Что делает вашу жизнь невыносимой? Что вы все еще хотите изменить?

– Мммм… В чем мое страдание? Ммм… Мм…

Никогда еще собеседник не переходил к активной роли. Я сделала глубокий вдох и ответила:

– Думаю… моя проблема в отсутствии доверия, в страхе и в состоянии… вот, блин! Я перехожу от глубокой депрессии к абсолютной диссоциации. Знаете, порой я сижу на совещании, где должна присутствовать, и… – Я вздохнула. – Меня постоянно одолевают сомнения… Мне кажется, что все меня ненавидят…

– А почему это происходит?

Я попыталась вернуть разговор к абстракциям: поговорить о школах, о межпоколенческой травме, о чем‑то таком, что больше, чем я. Но Джейкоб снова и снова устанавливал какой‑то странный визуальный контакт и возвращал мои вопросы ко мне же самой: почему я спросила? Что уже испробовала? Прощала ли я себя, когда терпела неудачу? Это интервью не было похоже ни на одно другое, и это было поразительно. Прошло полтора часа, а я все еще не понимала, удалось ли мне чему‑то научиться и что‑то понять. Я не могла понять, как и почему я столько рассказала о себе.

Когда я уже собиралась уходить, Джейкоб посмотрел на меня и с небольшой заминкой спросил:

– Хочу у вас кое о чем спросить. Не знаю, этично ли это – надо будет посоветоваться с коллегами. Но мне все же любопытно. Вы не позволите мне лечить вас? Бесплатно.

– Что?!

– Я буду лечить вас бесплатно, но записывать наши сеансы. А потом вы, возможно, захотите что‑то сделать с записями.

Джейкоб сказал, что увлечен сторителлингом и давно хотел попробовать нечто подобное. С разрешения пациентов он записывал некоторые сеансы, и прослушивание оказалось весьма полезным. Мой энтузиазм и стремление исцелиться ему понравились. Кроме того, я оказалась аудиопрофессионалом и хотела помочь другим своим примером. Но, конечно же, это возможно лишь в том случае, если я открыта для подобного.

– Мы попробуем поработать четыре месяца. Если вам это не поможет, вы сможете в любой момент остановиться. Вы можете уйти, и я не стану задавать вопросов. Никакого давления, никаких обязательств. Конечно же, записи будут полностью принадлежать вам. В ваших руках будет полный контроль. Если в конце курса вы решите, что вам это не нравится, вы можете с этим ничего не делать. Просто мне кажется, что это будет очень интересный эксперимент.

Я мгновенно решила согласиться. Мне нужен был хороший психотерапевт. Конечно, Хэм немного странный. Но в то же время он показался мне заслуживающим доверия, добрым и приятным в общении человеком. Он оказался на удивление хорошим слушателем. И я не имела ничего против записи наших сеансов. Я и раньше спрашивала разрешения записывать сеансы, думая, что это может быть интересным, но мне всегда отказывали. А я никогда не могла понять почему.

– Конечно! – с энтузиазмом воскликнула я. – Да! Я хочу это попробовать… Но… чисто из любопытства… сколько стоят ваши сеансы?

– Четыреста долларов в час, – спокойно ответил он.

– ЧЕТЫРЕСТА ДОЛЛАРОВ В ЧАС?!

– Я же работаю директором проекта с полной занятостью, – объяснил Джейкоб. – Поэтому у меня очень мало времени на терапию.

Джейкоб Хэм более сорока часов в неделю работает над молодежными программами, связанными с травмой и зависимостью, в Маунт-Синай, создает центры травмы для чернокожих в Гарлеме и для ЛГБТ-сообщества по всему городу, а также занимается подготовкой сотрудников этих центров и другого персонала.

На следующий день доктор Хэм перезвонил мне и сообщил, что переговорил со своими коллегами и руководством. Поскольку никакого давления и манипулирования с его стороны не было и я не ощущаю дискомфорта, он может предложить мне бесплатный курс.

Это была невероятная удача. Настоящий, востребованный специалист будет работать со мной. БЕСПЛАТНО. Я быстро подсчитала – такая терапия обошлась бы мне в 6500 долларов! И все же я медлила. Меня мучили этические вопросы. Имею ли я право на такую привилегию? Многие ли могут позволить себе вложить такие деньги в психическое здоровье? Но все сомнения исчезли под давлением мучительной боли – я жаждала облегчения.

– Договорились! – согласилась я.

Некоторые специалисты полагают, что узнать о способах исцеления нужно на первом же сеансе. А все остальные сеансы – всего лишь вариации на тему, отдельные части первого разговора, повторение уроков до полного их усвоения и превращения в фундаментальные убеждения. Но первый сеанс с доктором Хэмом оказался совершенно не похож ни на один другой в моей жизни. (Чаще всего пациенты называют его Джейкобом, но я с самого начала называла его «док» или «доктор Хэм».)

К этому времени на моем счету был добрый десяток психотерапевтов, и я отлично знала структуру первого сеанса. Ты рассказываешь, чего ожидаешь от терапии. Затем излагаешь сокращенную версию своей жизни, чтобы они поняли твою проблему. Все это время психотерапевты сочувственно кивают. А в конце рассказываешь о сегодняшних проблемах – реальная работа откладывается до следующего сеанса.

Первый сеанс с доктором Хэмом начался по протоколу. Он спросил, есть ли у меня программа. У меня она была. Конечно же! Я пришла с целым списком целей терапии.

– В целом могу сказать, что из-за диагноза я испытываю острую нелюбовь к себе и неуверенность. Я необщительна, потому что боюсь навязывать подобное людям, – отрепетированно сообщила я. – Я хочу изменить свое отношение к диагнозу и лучше понимать себя.

– Расскажите, каким образом все это влияет на ваши отношения?

– Я просто все замечаю. Постоянно. Дурные поступки. А еще я делю людей на «безопасных» и «небезопасных». Когда мне кто‑то не нравится, я сразу считаю человека небезопасным и не могу с ним общаться. И еще мне тяжело ощущать чужой дискомфорт. Я всегда стараюсь помочь и все исправить. Некоторые говорят, что я слишком эгоистична, все стремлюсь сделать по-своему. У меня негативный настрой, и я постоянно жалуюсь на жизнь. Я постоянно ощущаю себя в кризисе, потому что не научилась успокаиваться.

Я говорила, а доктор Хэм кивал. Он не раз видел подобное.

– Очень знакомо – типичное или классическое состояние. Но я воздержусь от такого определения, потому что не знаю, хотите ли вы…