Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 51)

– Извините, – автоматически произнесла я.

– Вы снова меня опередили и спросили: «Разве не этого я не должна делать?»

Я пожала плечами. Мне по-прежнему казалось, что он критикует меня. Или что‑то другое? Как странно! Я не понимала, что он делает. Как я должна была реагировать? Я запуталась и попросила подсказку:

– Почему вы зацепились за мое желание сделать вам приятное? Для микроанализа?

– Потому что в нашем опыте возникли разногласия. Произошел мгновенный разрыв нашей коммуникации. И этот разрыв сразу очевиден. Мы будем тренировать любопытство и исследование, а не осуждение. В процессе вы начнете лучше относиться к себе. Понимаете, о чем я?

– Да… В этом есть смысл.

В этом действительно был смысл. Не в словах о разрыве. В последней части – в том, что я буду лучше относиться к себе.

– Мне безумно интересно, почему я поступаю именно так. Но это любопытство не типа: «А, оказывается, вот почему я себя так веду!» Я думаю иначе: «Так вот почему ты так поступаешь, чертова идиотка!»

Доктор Хэм вновь с улыбкой кивнул мне. Его глаза говорили: «Да, именно!» Он вновь пристально на меня посмотрел:

– Это очень интересно, потому что большинство людей, узнав о диагнозе ПТСР, чувствуют себя гораздо свободнее. Ведь другие диагнозы – биполярное расстройство или депрессия – это патология. А ПТСР позволяет сказать, что все это не ваша вина. Такой диагноз дает оправдание. Но у вас…

Я пожала плечами.

– Для меня это антиоправдание.

Вновь повисла долгая пауза, и прервала ее я.

– Итак, док, что мне теперь делать?

– Из того, что я услышал, я понял, что вы хотите абсолютной любви и не согласны на подмену. Вы хотите, чтобы я проявил заботу и подтолкнул вас к тому, чтобы стать лучше? Хотите, чтобы я одновременно был и жестким, и добрым?

Сама я такого не говорила, но да, я хотела именно этого. Когда Хэм это сформулировал, все показалось мне совершенно невозможным. Слишком много противоречий, слишком много вещей, требующих внимания. Я съежилась на кушетке, постаравшись стать совсем крохотной.

– Я хочу слишком многого? – робко спросила я.

– Вовсе нет! Это именно то, что вам нужно! – уверенно заявил доктор.

Звучит неплохо. Даже очень хорошо. Но сможет ли доктор Хэм это сделать?

Глава 38

Выйдя из кабинета, я поняла, что не понимаю, что происходило эти полтора часа. Но, как всегда, я могла разобраться. Я отправилась в кафе за углом, загрузила аудиозапись сеанса на компьютер и запустила программу автоматической расшифровки. Через несколько минут у меня была расшифровка сеанса. Я скопировала его в Google Docs, отправила доктору Хэму и начала читать.

К моему удивлению, в письменном виде бессмысленный разговор приобрел глубокий смысл. Когда во время сеанса доктор Хэм перебивал меня и просил объяснить, почему я что‑то сказала, его слова казались мне случайными и бессмысленными. Но, читая расшифровку сеанса, я заметила, что он включался каждый раз, когда я говорила что‑то уничижительное о себе, когда резко меняла тему, когда отвлекалась и переходила на незначащие темы. Пока я читала, на экране стали появляться комментарии. Доктор Хэм комментировал расшифровку! «Замечательное резюме», – написал он там, где я в самом начале высказала свои пожелания. Он выделил одно предложение и написал: «Вот здесь вы впервые перешли к преждевременным выводам». Доктор отметил и два момента, когда я выражала сомнение в себе.

– Могу я тоже добавлять комментарии? – написала я доктору.

– Конечно! – мгновенно ответил он.

Вместе мы лучше разобрались в том, что только что произошло. Доктор на полях объяснил, почему так часто перебивал и делал замечания. Я выделила моменты своего раздражения, и он с веселой щедростью их подтвердил, извинившись за свою резкость и настойчивость. Я выделила моменты, когда в моей душе происходило нечто важное. И заметила, что часто обрывала разговор и меняла тему, когда не понимала его слов. Запутавшись, я не просила пояснений, а инстинктивно полагала, что он меня критикует. Делала выводы и перебивала его, а потом извинялась за неправильное поведение. Я сказала много плохого о себе. Часто уходила в сторону безо всякого повода. Один раз я слишком увлеклась рассказом о работе Джоуи. На полях я написала: «Что за чушь я говорила! О чем я только думала?» Доктор Хэм подхватил: «ДА! Это последствие диссоциации».

Да? Интересно… А почему возникла диссоциация? Я принялась читать дальше.

Прямо перед тем как уйти в сторону, я говорила о физическом насилии и несвязно рассказывала о ножах, приставленных к моему горлу. Ага! Я переключила осознание, чтобы рассказать о своей травме. А потом свернула за угол и заблудилась, почти не осознавая, о чем говорю. Удивительно!

Мне понравилась эта форма терапии. Если бы доктор Хэм позвонил мне в тот момент, я бы начала защищаться или попросту запуталась. Но изучение текста обеспечило мне комфортную дистанцию, а нашему общению придало объективность – каждый мог выявить истину. Так терапия из депрессивного выявления собственных недостатков превратилась в интересный исследовательский проект. Когда мы с редакторами изучали черновики в Google Docs и точно так же вносили правку, я не воспринимала это на личном уровне. Мы сотрудничали, чтобы сделать мою работу лучше. И сейчас происходило то же самое – мы редактировали мою травму в ходе разговора. Как журналисту, мне это очень понравилось.

Меня даже не раздражала склонность доктора Хэма яростно набрасываться на сущие мелочи – тон голоса или простую смену темы разговора. Три раза из четырех это было по-настоящему интересно. Он часто промахивался – однажды даже закричал на меня: «Ты плачешь! Почему ты плачешь?» А я ответила: «Почему?.. Я просто зевнула». Но я начала понимать, что чрезмерный анализ был неизбежным следствием тщательного чтения.

В колледже я почти всегда получала отличные оценки за эссе и статьи – за тематические сравнения или культурный анализ прочитанных книг. Но каждый раз, когда мне нужно было тщательно прочесть стихотворение или абзац из большого произведения, чтобы истолковать намерения автора и объяснить выбор слов или синтаксических конструкций, оценки оказывались низкими. Я хотела понять, что написал Джозеф Хеллер в «Уловке‑22» об абсурдности бюрократии или жестокости войны. Отдельные слова не имели внутреннего смысла; они были лишь средством передачи большой, универсальной идеи. Но мои преподаватели никогда так не считали. Они писали на полях: «Вы должны были написать об одном абзаце, а не о всей книге». Потом я подходила к ним и спорила, что невозможно вырвать абзац из контекста всей книги – он попросту теряет смысл. Но на плохую оценку мои аргументы не влияли.

Доктор Хэм был настоящим литературным алкоголиком: читателем самой жизни. Когда я ему это сказала, он пришел в восторг:

– Это все равно как читать стихотворение Э. Э. Каммингса, которое начинается с закрытой скобки: [а «)»]. ЧТО ОН ДЕЛАЕТ С МОИМ МОЗГОМ! Я начинаю думать: «О чем бы ты ни думал и что бы ни пережил раньше, все кончено. Закрытая скобка. А теперь ты будешь исключительно в мире своего стиха!»

– Точно, – рассмеялась я. – А чтение этого стиха… Я бы до этого не додумалась…

Но оказалось, что, отказываясь от внимательного чтения, многое упускаешь. Я столько времени потратила на патологизацию своих промахов, восприятие их как чего‑то глобального и непоколебимого (я совершенно не умею слушать людей), что приходила в ужас и не могла понять, почему у меня такие трудности с аудиовосприятием. Читая же расшифровку, я все замечала. На странице 12 я перебила доктора Хэма и сделала негативный вывод, хотя нужно было попросить пояснений. На странице 4 выбор слов мог бы быть более открытым, не таким оборонительным. На странице 25 мой тон положил конец разговору. Формат Google Docs позволил мне с легкостью заметить все эти ошибки.

Анализ моей травмы в комментариях дал мне то направление, какого я требовала от последнего своего психотерапевта. Именно то, что мне нужно. И доктор Хэм сказал, что это совершенно нормально. Дух сотрудничества позволил мне ощутить контроль.

Прежде психотерапевты делали вид, что они все видят и понимают, как волшебник из страны Оз. «Почему, как вам кажется, вы почувствовали именно это?» – спрашивали они. Но стоило мне приподнять занавес и попытаться проанализировать процесс, они тут же меня обрывали. А доктор Хэм с радостью впустил меня в машинное отделение.

«Я следил за выражением вашего лица и понял, что ушел в сторону», – написал он в одном месте. А в другом, где рассказал мне небольшую собственную историю, он написал: «Я раскрылся, чтобы вместе с вами пережить боль взросления».

Во время сеанса доктор Хэм признавал и собственную уязвимость. Но это не сделало его ни менее компетентным, ни не заслуживающим доверия. Напротив, я стала доверять ему больше. Позволяла исправлять мое поведение, но в то же время не стеснялась давать отпор и останавливать, когда он заходил слишком далеко.

На втором сеансе я заметила, что он не похож на терапевтов, у которых я была раньше.

– Потому что я сам терпеть не могу быть пациентом таких специалистов, – признался он. – Они приводят меня в ужас. Я не чувствую себя в безопасности рядом с ними. Приходится осознавать разницу власти между пациентом и психотерапевтом. А если хочешь работать с человеком эффективно, нужно поступаться собственной властью. Быть скромным, делать ошибки, оговариваться – и не расстраиваться из-за этого.