Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 42)

Мальчишки оказались замечательными. Я так долго презирала этих детей, жаловалась на них психотерапевтам, называла ублюдками и твердила, что они украли моего отца и мою жизнь. Но они оказались просто детьми. Конечно, детьми. Послушными, любопытными, невинными – они обалдели от огромных магазинов, суеты в метро и хаоса пересадок. Отец хорошо их воспитал.

Жене его понравились небоскребы, и после магазина мы отправились на Эмпайр-стейт-билдинг. Перед входом всем предлагали встать перед большим зеленым экраном и сфотографироваться. Получалась фотография гостя на фоне сияющей короны небоскреба. Пока мы поднимались наверх, туда же отправлялись и снимки. Чисто туристический аттракцион, поэтому, фотографируясь, я скорчила смешную рожу.

Мы поднялись на небоскреб и принялись любоваться великолепными видами города. С такой высоты даже самые большие дома казались крохотными. День выдался абсолютно безоблачным, и панорама открывалась на несколько миль. Мальчишки охали и ахали. Уходя, мы прошли мимо сувенирного киоска. И вот тут‑то нам и всучили нашу фотографию.

На снимке были мы все. Все широко улыбались. Были рады быть вместе – настоящая семья. Все, кроме меня. Брови нахмурены, рука уперта в бедро, словно мне все смертельно надоело, губы искривлены в презрительной усмешке. На лице высокомерная снисходительность по отношению к развлечению для туристов.

Но отец не обратил внимания на заоблачную цену, не заметил моей гримасы. При виде этого бестолкового изображения он просиял. Впервые за много десятилетий у него было фотодоказательство, что он может иметь все, что захочет, может собрать все, что любит, в одном месте. И купил фотографию в рамке, не задумавшись.

Вечером я повела всех в мой любимый ресторанчик в К-тауне, где подавали отличное тушеное мясо, великолепные сушеные анчоусы с пряностями, рыбные пироги с солеными ростками фасоли и острую кимчи. Пока мы лакомились вкуснейшими блюдами, отец с женой без умолку обсуждали наш день, а дети самозабвенно расспрашивали нас с Джоуи о нашей жизни.

– Как вы построили свою карьеру? – спросил младший. – Где вы учились?

– Я училась в университете Санта-Крус, потом в Сан-Франциско, а потом в Окленде.

– Вау! Ты жила в Сан-Франциско? И в Окленде? – восторженно спросил меня мальчишка, а потом вопросы посыпались градом: – И как там? Где тебе больше понравилось? А Сан-Франциско сильно отличается от Нью-Йорка?

Я изо всех сил улыбалась. Рассказала о разнице в еде и погоде. Но сердце у меня билось, как сумасшедшее, и голова кружилась.

Мои сводные братья не знали, что я жила в Сан-Франциско?

Я жила там пять лет после колледжа. Совсем рядом с их домом. Я бывала у них дома, когда они были в школе. Много лет я каждый месяц ужинала с отцом. Он четыре раза помогал мне переезжать, таскал те же самые двадцать коробок, книжную полку, стол и матрас из одной крохотной квартирки в другую. Как он объяснял детям свое отсутствие? Говорил, что встречается с «другом»? Как они могли не знать, где я училась? Как они могли ничего не знать обо мне?

По дороге домой я сказала об этом Джоуи – я была так близко и так далеко от них.

– Тем хуже для них, – ответил он. – О такой замечательной сестре можно только мечтать.

В моей душе сплелись в тугой клубок печаль и ярость.

– Не говори так, – рявкнула я, нахмурилась и уткнулась в кроссворд в своем смартфоне.

Я все поняла лишь через пару дней: невыносимое понимание все изменило. На сей раз секретом стала я сама.

Я стала такой же, как давно потерянная сводная сестра. Существование ее было покрыто тайной, и никто в моей семье даже не помнил ее имени. Я стала временем, проведенным бабушкой и дедом в тюрьме, стала родителями для собственной матери. Непонятным детством мамы, ее пропавшими братьями. Стала дядюшкой, который переодевался в женское платье и красил губы и за которым подсматривали мои тетки. Стала теткой, у которой была любовница, но об этом никто не говорил.

Я стала травмой, о которой предпочли забыть. Ложью под языком, чем‑то таким, что хочется скрыть, спрятать, стереть. Запить водой неприятное послевкусие. Пока не трогаешь, можно притвориться, что все забыто. Мама ходит в теннисный клуб с новым мужем и участвует в местных турнирах. Отец ходит в походы с двумя сыновьями и женой. Я открыла их аккаунты в соцсетях и увидела, как широко они улыбаются в кругу новых семей. Мама с гордостью демонстрировала большое кольцо с бриллиантом и маленькую собачку. Отец размещал фотографии из отпусков, где он улыбался сыновьям. Их жизнь была цельной, наполненной. Но только если забыть о моем существовании.

Я – кровь и грех. Воплощение сожалений родителей. Величайший их позор.

Вернувшись в Калифорнию, отец прислал мне семейную фотографию в рамке. Но она выглядела иначе. Казалось, что меня кто‑то отфотошопил. Я смотрела прямо в камеру с вызовом: «Я не буду притворяться, что ничего не случилось – словно меня можно было убить и безо всяких последствий воскресить». Мои глаза говорили обо всем, что произошло.

Оставленное не забывается.

Через четыре месяца мне поставили диагноз. И прошлое обрушилось на меня, взорвалось. Вулкан затопил всю мою жизнь, и я не могла думать ни о чем другом.

Я написала отцу – в разделе «Тема» указала, что я получила официальный диагноз, а в самом письме поместила ссылку на страницу Wikipedia о комплексном ПТСР.

В то время на странице говорилось: «Комплексное посттравматическое стрессовое расстройство (К-ПТСР; также сложное травматическое расстройство) – это психологическое расстройство, возникающее в результате длительного, повторяющегося опыта межличностной травмы в условиях практически полного отсутствия возможности избежать данной ситуации».

А затем шел следующий абзац: «К-ПТСР – это усвоенный набор реакций и неспособность завершить множество важных задач развития. Это состояние обусловлено внешней средой, а не генетикой. В отличие от большинства диагнозов, с которыми его путают, это состояние не является ни врожденным, ни характерологическим, ни основанным на ДНК. Это расстройство, вызванное отсутствием любви и заботы».

Отсутствие любви и заботы.

Я не стала в письме ни здороваться, ни прощаться с отцом. Я оставила лишь пустое место и ссылку. Я не стала писать, но надеялась, что отец поймет: «Ты разрушил мою жизнь. Ты разрушил мою жизнь. Ты разрушил мою жизнь».

Отец не ответил. Он уже несколько месяцев назад перестал мне звонить – ведь я помогла ему наладить отношения с семьей. Я ждала, ждала, ждала… Но телефон молчал.

Глава 33

Я всегда думала, что у отчуждения есть внутренний «выключатель». Но Кристина Шарп, младший профессор факультета коммуникаций университета Вашингтона, считает иначе. Она – одна из немногих специалистов, изучающих эту проблему. В интервью она сказала мне:

– Думаю, что один из главных мифов отчуждения – то, что это окончательно и навсегда. В действительности же это своего рода континуум, где можно испытывать отчуждение той или иной степени. Люди часто много раз пытаются создать дистанцию, прежде чем найдут тот уровень, который нужен именно им¹.

По совету моей подруги Кэтрин Сент-Луис я обратилась в работам Шарп. Кэтрин – блестящий репортер и редактор. Ее присутствие ощущается сразу же, и не только из-за ее большого роста. Она энергичная и сильная – в том, как угощает друзей, в своей истории, своих мнениях и в своей доброте. Впервые мы познакомились в Twitter, а затем встретились в стильной кофейне в Бруклине, чтобы обсудить проблемы фриланса. Мы сразу же поняли, что в центре нашей дружбы будет лежать личный опыт отчуждения. Кэтрин много писала на эту тему и изучила множество примеров подобных семей. К этой теме ее подтолкнул собственный опыт отчуждения от отца. Она сразу объяснила, что, хотя на отчуждении лежит позорное клеймо, явление это очень распространено.

– Правда? – удивилась я тогда. – Но я никогда об этом не слышала – разве что от пары близких друзей и от тебя.

– Я говорила со многими людьми, и все они твердили то же самое, – улыбнулась Кэтрин. – Вот почему об этом нужно говорить публично.

Кэтрин рассказала о своих сложных отношениях с отцом, иммигрантом с Гаити. Этот человек хотел для нее самого лучшего, хотел, чтобы она хорошо училась и добилась успеха в карьере. Но в то же время он терроризировал и унижал ее. Кэтрин решила перестать с ним общаться – и ей показалось, что она перестала касаться раскаленной плиты. Каждый раз, когда они были вместе, она обжигалась – и в какой‑то момент ей пришлось защитить собственную кожу.

Я рассказала, что пытаюсь решить, как поступить со своим отцом. Продолжать отношения с ним было невозможно – словно я пыталась скатиться с огромной горы развалин моего прошлого. Но в то же время меня мучило чувство вины. Я была многим обязана отцу – походами в технический музей и выходными на пляже в детстве, рассказами о Царе обезьян, сказками на ночь. Я была обязана ему за то время, когда мы оба верили, что он меня любит. Кроме того, нельзя было забывать об обязательствах иммигрантов.

– В иммигрантском опыте есть нечто особенное, – кивнула Кэтрин. – Мой отец явно пережил детскую травму. Это несомненно. Он рассказывал о Гаити так: «Если я получал плохую оценку в школе, меня била не только мама, а весь квартал! Все наши соседи подходили и спрашивали: «Ты почему так плохо учишься?!» – Кэтрин состроила гримасу. – Отец никогда не бил меня, но всегда думал: «Я не бил тебя. Впрочем, физическое насилие – это пустяки. В чем проблема, если я психологически унижаю тебя?»