Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 41)

– Ты не можешь говорить мне такое! Ты эгоист! Ты не можешь взваливать на меня такой груз! Груз всей твоей жизни! Это нечестно!

Мимо проходила пожилая дама с маленькой собачкой, и они обе изумленно посмотрели на меня.

– Хорошо, – успокаивающе ответил отец. – Хорошо, хорошо…

Я успокоилась лишь через несколько минут, а потом вдруг вспомнила старого друга нашей семьи, на которого мы вечно жаловались.

– Посмотри на Генри, – сказала я. – Он никогда не работал над собой. Просто живет своей жизнью, старый мерзавец, и портит все вокруг. Даже в зеркало не смотрится. А если бы посмотрелся, то увидел бы то, что сейчас видишь ты. Он понял бы, что нужны перемены. Расстроился бы, что так плохо относился к людям. Но он никогда этого не сделает, потому что никогда не посмотрит в зеркало. Ты хотя бы посмотрел. Это смелый поступок. Меняться трудно. Возможно, но трудно. Понадобится практика.

Я полчаса рассказывала отцу то, что узнала на сеансе психотерапии. То, что он должен был рассказать, когда мне было двадцать. То, чему меня научили собственные ошибки. Которые я сделала, потому что вела себя так же, как он.

– Ты права, – удивленно признал отец. – Конечно, ты абсолютно права! Как случилось, что ты стала родителем, а я – ребенком?

Как он мог не понимать, что так всегда и было?!

Я сказала, что мне нужно идти. Я и так оторвалась от работы слишком надолго.

– Ладно, – неохотно согласился отец. – Но если из этого что‑то и выйдет, то лишь наши с тобой отношения. Я хочу, чтобы между нами все наладилось.

– Если так… Ты звонил мне три раза. А спросил ли ты, как у меня дела? Спросил ли хоть что‑то обо мне?

– Нет, – признал отец.

– И почему же? Когда любишь человека, спрашиваешь, как у него дела.

– Но я же знаю, что у тебя все в порядке, – возразил он. – Ты добилась успеха. У тебя есть Джоуи. Я знаю, что у тебя все хорошо, так зачем же об этом спрашивать?

Поднимаясь на свой этаж, я устало прислонилась к стенке лифта. Мне было грустно. Так грустно, что он так никогда и не поймет, что означает быть настоящим отцом.

Нам с отцом всегда было трудно понять, какие отношения нас связывают. В детстве мне казалось, что я должна о нем заботиться, хотя именно он обеспечивал мне пищу, кров, помощь в заданиях по математике. Во взрослой жизни мы никак не могли найти что‑то среднее. Чужие ли мы друг другу? Или просто знакомые? Конечно же, между нами существовала назойливая генетическая привязанность.

В определенном смысле я была перед ним в долгу. Я появилась на свет благодаря ему. Он финансово обеспечивал меня в детстве. Отец платил за колледж, и, хотя я подрабатывала, брала подержанные книги и питалась чем попало, он платил за мое жилье до окончания учебы – до двадцати лет. Если подсчитывать все, то нельзя забыть бесплатные ужины, которыми он кормил меня и после двадцати. В месяц моего дня рождения он позволял мне покупать продуктов на сто долларов (хотя день рождения и возраст мой он никогда не знал). В старшей школе он купил мне хороший фотоаппарат, а в колледже видеокамеру. Я много лет была подключена к его плану мобильной связи. Расплатился ли он этими тысячами долларов за свои грехи? «Но я училась в государственной школе, – твердила я себе. – Но я окончила колледж за два года. Но я не брала у него денег после выпуска». Я считала и пересчитывала, словно деньгами можно было избавить себя от необходимости любить его.

Порой мы не разговаривали по полгода. Мы вечно ссорились, причем так ожесточенно, что я клялась, что никогда больше не буду с ним разговаривать. Но я всегда возвращалась. Поддавалась на его приглашения, когда после нескольких месяцев полного отсутствия контактов он приглашал меня куда‑нибудь поужинать, особенно если ему нужно было поговорить о чем‑то важном. А потом я всегда возвращалась домой обозленной и расстроенной.

Мои бойфренды, которые, сами того не желая, оказывались участниками этих неловких ужинов, спрашивали, почему я согласилась. Психотерапевты не понимали, почему я сохраняю отношения с отцом, если совершенно ясно, что он не собирается прилагать к этому усилия. Но я всегда отвечала, что они не понимают. Это мой выбор. Это мой долг. Так живут все азиаты.

Конечно, я исполняла свой дочерний долг только в том, что соглашалась на встречи. За ужином я твердила, что он слишком сильно потеет, что у него соус на подбородке, что у него нет чувства юмора. Я взрывалась по сущим мелочам, называла отца глупцом, нетерпеливо фыркала, когда он слишком долго делал заказ, и закатывала глаза, выслушивая его рассказы. Я почти не старалась скрыть свою ярость. Двое моих бойфрендов после разрыва сказали, что если я могу быть так жестока по отношению к собственному отцу, то с ними я в один прекрасный день обойдусь еще хуже.

Мне не раз снилось, как отец умирает. Во сне я терзалась чувством вины и раскаяния. Я твердила, что сделала для него недостаточно, не успела все исправить до его окончательного ухода. Во сне я горько рыдала на его похоронах, кидалась на гроб. Но, проснувшись, я не испытывала никаких подобных эмоций. Я уже не понимала, какие чувства реальны – горе в подсознании или полное безразличие при свете дня.

Как бы то ни было, я хотела быть хорошей, хотела прощать. Я соглашалась ужинать с отцом, думая, что вместе с тарелками тушеной рыбы, жареных осьминогов и нежных побегов горошка, купленных для меня отцом, придет и прощение. А сжатые кулаки приходилось прятать под столом.

Во время одного из таких нечастых ужинов отца потянуло на откровенность. После неловкой паузы он пробормотал:

– Похоже, я разрушил твою жизнь.

Никогда прежде он не подходил так близко к признанию вины. Он показался мне таким маленьким в мешковатой белой рубашке поло. Он всегда был очень хрупким, но сейчас показался мне просто мизерным.

– Тебе повезло, – ответила я. – Я со всем справилась.

Но, похоже, ему все же хотелось что‑то изменить, потому что за несколько месяцев до этого он спрашивал:

– Что я могу сделать, чтобы мы стали ближе?

– Не знаю, – пожала плечами я.

– Составь список, – настаивал он. – Составь список, чего ты хочешь, и я это сделаю.

Я так никогда и не составила этот список.

Я не сделала этого, потому что не понимала, что туда включить. Что могло бы исправить ситуацию? Неужели что‑то может исправить произошедшее? Он будет помнить о моем дне рождения? Утешать, когда мне плохо? Навещать меня? Проводить со мной хотя бы одно Рождество или какой‑нибудь мелкий праздник? Звонить и писать, чтобы спросить, как у меня дела? Полностью признает свою вину, не умаляя ее и не утверждая, что я одержима прошлым? Признает, как больно мне было?

Я не составила список, потому что мне было обидно. Почему я всегда должна выполнять всю работу? Отец подарил любовь и теплоту двум приемным детям. Для них он проводил много времени дома, готовил им каждый день, возил в школу, приходил на спортивные соревнования. Однажды, когда мы были с ним в Малайзии, я услышала, как он говорит с ними по телефону. Нежным голосом – я никогда не слышала ничего подобного – он твердил, что любит их и скучает. Он не стал рассказывать им о собственных проблемах и трудностях. Нет, он спрашивал об их оценках, результатах турнира по гольфу, о сегодняшнем обеде. Он искренне любил их, и я видела, что он этого не скрывает. Когда по-настоящему любишь человека, тебе не нужен список. Ты излучаешь любовь, искренне и всеобъемлюще, щедро и бескорыстно. Но меня отец всегда любил с условиями. И вот еще одно: чтобы я любил тебя, ты должна составить список. Почему я должна учить собственного отца, как меня любить?!

Стыдно признаться, но я не стала составлять список из страха. Ну напишу я все что мне нужно, и он даст мне это, потратит время, деньги и силы, чтобы все сделать правильно. А вдруг я и после этого побоюсь полюбить его? Вдруг не смогу простить? И тогда уже не он будет мерзавцем. Все изменится. Мерзавкой стану я.

Через несколько месяцев после того, как отец стал постоянно мне звонить, я попросила у него электронную почту его жены. Я давно уже ее потеряла.

Я написала этой женщине очень длинное письмо, рассказала о насилии со стороны матери, о том, как она меня бросила. Я написала, как больно мне было, когда ушел отец. Написала, что винила ее во всем и до сих пор обижаюсь на нее: как можно было требовать, чтобы мужчина бросил собственную дочь, чтобы воспитывать двух чужих? Но если она готова извиниться за боль последних десяти лет, возможно, мы сможем поладить.

Мы обменялись парой писем и поговорили по телефону. Оказалось, она не догадывалась о поведении моей матери. Не знала, что мама меня бросила. Никогда не знала, что после ухода отца я жила одна. Он не рассказывал ей обо мне – говорил лишь, что я на него кричала, абсолютно его не уважала. И она решила защитить своих маленьких сыновей от такого поведения. Эта женщина с сожалением признала, что никогда не думала обо мне.

Я не пришла в ярость – хотя раньше думала, что будет именно так. Я огорчилась, что она не думала о другом ребенке, не спрашивала, где я провожу День отца и День благодарения. Она знала лишь то, что говорил ей мой отец.

Осенью 2017 года они приехали ко мне в Нью-Йорк. Мы с Джоуи целый день провели с их семьей на Манхэттене. Я угощала их лучшими пончиками и посредственной пиццей, показывала, как пользоваться карточками в метро, гуляла с ними среди небоскребов.