Стефани Фу – Что знают мои кости. Когда небо падает на тебя, сделай из него одеяло (страница 43)

– Именно! – подхватила я, затопав от возбуждения. – Так трудно справиться с мыслью о том, что я должна чувствовать! Что мне позволено чувствовать…

– Этому тебя научила твоя культура. И дело не в иммиграции – все американцы считают, что взрослые дети должны заботиться о родителях. Особенно женщины. Знаешь, в научных журналах есть название для тех, кто ухаживает за людьми с болезнью Альцгеймера и деменцией: «дочерняя забота».

– Почему дочерняя? – спросила я, но сразу же поняла, в чем дело.

– Ты сама знаешь, – бросила на меня быстрый взгляд Кэтрин.

– Верно, – мрачно усмехнулась я.

– Ты беседовала с шестьюдесятью людьми, испытывающими отчуждение в отношениях с родителями, – продолжала я. – Не знаю, изучала ли ты научные материалы, но по собственному опыту… скажи, а чувствовали ли эти люди освобождение впоследствии?

– Нет, – сразу же ответила Кэтрин. Я ждала, но она молчала.

– Нет?.. – с упавшим сердцем спросила я. – Но если они не стали свободнее… может быть… стали счастливее?

Кэтрин судорожно сломала печенье и пожала плечами.

– Может быть…

Наверное, она заметила мое несчастное лицо.

– Послушай, – сказала она. – Вряд ли это приносит кому‑то радость. Это не делает людей счастливее. Это просто необходимо. Тебе нужно понять, что необходимо для тебя. Я не могу сказать, что ты должна и чего не должна делать. Скажу лишь: если ты действительно это сделаешь, не думай, что ты одна такая.

Летом 2018 года, через несколько месяцев после постановки диагноза, я написала отцу и сообщила, что мне нужно побыть одной, чтобы вылечиться. Если он хочет общаться со мной, то это возможно только в присутствии посредника – желательно, психотерапевта. В сентябре я встретилась с ним в последний раз в центре Окленда. Сообщила, что буду в городе и хочу забрать кое‑какие вещи – старые японские куклы, дневники. Я не говорила, что это будет последняя встреча, но из моего предыдущего письма это было ясно. Отец написал и спросил, где я хочу встретиться. Я назвала случайную улицу. С собой я взяла Джоуи – для эмоциональной поддержки.

Когда мы подошли, отец уже ждал нас с бумажным пакетом. Он показался мне похудевшим и постаревшим. На носу блестели очки. И я сразу же начала терзаться чувством вины. Отец поздоровался, но смотрел на меня хмуро. Я ответила и потянулась за пакетом.

– Я хотел бы отнять минуту твоего времени, если ты не возражаешь, – напряженно произнес отец.

Поблизости оказалось кафе, и мы присели за столик. Я быстро ушла в туалет, оставив Джоуи с отцом.

Позже Джоуи рассказал, что отец спросил у него:

– Ты знаешь, что она задумала?

– Думаю, она сама вам все расскажет…

– Не понимаю, почему все это происходит сейчас. Это могло произойти лет десять назад…

Наверное, отец имел в виду отчуждение. Перерезание уз, которые нас связывали. Неужели это уже произошло?

Когда я вернулась к столу, по выражению отцовского лица мне стало ясно, что ссоры не избежать.

– Я хочу тебе кое‑то сказать, – начал он. – Когда ты мне написала, я возненавидел себя. Я думал: «Я ужасный человек! Я омерзителен!» Но потом я подумал: «От этого мне очень больно!»

– Больно тебе? – саркастически переспросила я.

– Я знал, что ты так скажешь. Я просто подумал, что не знаю, почему все это случилось…

– Ты не знаешь? – не сдержалась я.

– Ты дашь мне договорить?! Я не могу изменить прошлое. И не понимаю, чего ты от меня хочешь.

– Это плохо…

– Что ж, – отец раздраженно поднялся, чтобы уйти, – мне придется это пережить…

Я остановила его.

– Я надеялась, что ты уважаешь меня и согласишься беседовать со мной в присутствии психотерапевта. Потому что сейчас наш разговор точно такой же, как сотни других до этого.

– Я ПЯТЬ РАЗ был у психотерапевта! – отец явно пришел в ярость. Он даже руку с растопыренными пальцами поднял, чтобы я лучше его поняла. – Я просто хотел сказать, чтобы ты жила собственной счастливой жизнью. Потому что с меня достаточно. Я не знаю, почему ты это делаешь, но мне все равно. С меня хватит.

– Ты не знаешь почему? Ты действительно не знаешь почему?

– Скажи мне одним предложением! Я хочу слышать одну фразу!

– Потому что ты меня не любишь, – медленно ответила я.

– Что ты хочешь сказать?! Объясни!

– Что я хочу сказать? Что это значит? Насилие. Невнимание. И ты использовал меня…

– Я использовал тебя?! Для чего же я тебя использовал?

– Ты начал звонить мне в прошлом году, чтобы поговорить о своей депрессии, о том, что ты снова хочешь умереть. А ты подумал, что я почувствую? Ты звонил для этого мне. Не кому‑то другому, а мне! И…

– Знаешь что, довольно! – перебил меня отец. Он больше не хотел меня слушать. – Я думал, что ты мне друг, но я ошибался.

– Я тебе не друг, – выкрикнула я. – Я твоя дочь.

Вот в чем проблема!

Люди стали поворачиваться в нашу сторону.

– Отлично, – сказал отец, не глядя на меня. – Знаешь что? Иди к черту. Всего хорошего.

Уходя, он повернулся к Джоуи и сказал:

– Когда у вас появится ребенок, поцелуй его за меня, хорошо?

Он хлопнул Джоуи по плечу, но тот обернулся и рявкнул:

– Не трогай меня, ублюдок!

Я схватила Джоуи за руку:

– Прекрати!

Отец ушел.

Я сидела, тупо глядя перед собой и ничего не говоря. Я совершила немыслимое. Парила в воздухе над бездной, не имея корней, дома, снедаемая яростью и чувством собственной правоты. Я чувствовала, что все посетители кафе смотрят на меня. Но мне не было стыдно.

– Пойдем, – сказал Джоуи и вывел меня на улицу.

Лишь когда мы прошли целый квартал, я немного пришла в себя. Рухнула ему в объятия, громко рыдая посреди оживленной улицы. Я захлебывалась горячими, детскими слезами.

– Даже сейчас… даже сейчас… почему он… почему он не захотел ничего мне дать? – спрашивала я.

Но я точно знала, что мне нужно сделать. Я отправила сообщение его жене: «Не думаю, что у моего отца сегодня будет хорошее настроение. Пожалуйста, присмотри за ним. Боюсь, он может причинить себе вред».

Все было кончено. Я устала защищать его от самого себя.

Кэтрин была права. Отчуждение не приносит освобождения. Не приносит радости. И счастья тоже. Это просто необходимо. И все же я продолжала постоянно спрашивать себя: Не эгоистка ли я? Не слишком ли я жестока? А потом вспомнила стихи Тхао Нгуена: «Ты жестоким ребенком выросла. Посмотри, что ты наделала!»

Тишина вокруг ничем не отличалась от одиноких выходных дней, которых в моей жизни было так много. Она была такой же, как в месяцы молчания, но более абсолютной. И было еще одно важное различие: мне больше не нужно было стараться заслужить его любовь. Нужно было просто признать, что любви никогда не было. Эта мысль не приносит покоя. Но такова жизнь.

Глава 34

Родители исчезли из моей жизни. Это меня защитило, но не изменило. Исключение – не исцеление. Исключение лишь расчистило мне дорогу для перестройки. И теперь пришло время для самого трудного: их следовало заместить.

Многие считают, что для исцеления от комплексного ПТСР необходимо теплое и сочувственное родительство. Если получить это от собственных родителей невозможно, нужно найти новых.

Одна из форм терапии действительно включает других людей, готовых принять на себя роль родителей. Это групповая терапия, в ходе которой пациенты по очереди становятся «родителями» друг для друга. Новый родитель готов простить вас, чего не смог сделать родитель настоящий. Новый родитель дает вам установки, которые вы должны были услышать в детстве. Он говорит, что гордится вами, что вы – добрый и хороший человек. Для многих такая терапия весьма эффективна. Она позволяет сформировать и усвоить новые представления о самих себе.

Есть другие виды терапии, основанные на том, чтобы взрослые люди становились родителями для самих себя. На первом сеансе ДПДГ я приняла ребенка в себе, «спасла» его от насилия и рассказала, что он заслуживает любви. Но последующие сеансы оказались менее эффективными – я ни разу не продвинулась так далеко, как в первый раз.

Кроме того, Элинор, ее бумаги и постоянный кашель действовали мне на нервы. Примерно через три месяца я перестала ее посещать.