Стефан Цвейг – Бразилия. Страна будущего (страница 2)

Конечно же, Цвейг смотрит на Бразилию глазами европейца в изгнании, человека, которого в первую очередь привлекает новое, непохожее на всё то, что он знал раньше и в чем горько разочаровался. Бразилия у него – это «совершенно новый тип цивилизации», лаборатория синтеза, где, как в огромном тигле, происходит не разделение, а смешение различных рас и культур. Писатель не раз возвращается к размышлениям о том, что «якобы пагубный принцип смешения, этот кошмар, „прегрешение против крови“, которым одержимы наши расовые теоретики, здесь вполне осознанно положен в основу национальной культуры». Для того, чьи книги сжигали и кого лишили дома, «смешение» – не метафора, а этика будущего, в котором различие становится ресурсом, источником общей энергии и нового единения. Поэтому Цвейг особенно ценит то, что в Бразилии три человеческие расы, «отличающиеся даже цветом кожи, живут в полном согласии и, несмотря на различное происхождение, состязаются лишь в стремлении все различия преодолеть, чтобы как можно скорее и бесповоротнее стать бразильцами – новой, единой нацией».

Бразилия в книге Цвейга звучит подобно симфоническому оркестру, в котором голоса различных инструментов складываются в музыку совместной жизни. Спустя три десятилетия, в 1974 году, один из ведущих создателей латиноамериканского «магического реализма» Алехо Карпентьер в повести «Концерт барокко» предложит похожую метафору: барочный концерт как идеал и модель человеческого единения, создающего новую гармонию через сотворчество и синтез культурных традиций различных народов.

Позволю себе добавить: процесс смешения рас и этносов в Бразилии продолжается и по сей день. Недаром страну называют одной из самых генетически разнообразных: на уже сложившееся португальско-афро-индейское основание слой за слоем ложатся волны японской и итальянской (самые многочисленные «исходы» из Японии и Италии были именно в Бразилию), арабской и еврейской, а в последнее время китайской и корейской иммиграции. Имена, языки, акценты и кухни переплетаются, и из этого переплетения вырастает новая общность, представители которой называют себя бразильцами. Примечательно и другое: предметом гордости здесь становится не «чистота происхождения», а именно сплав – привычка жить вместе, признавать разные корни и превращать их в ресурс для будущего. В этом, пожалуй, и заключается самая убедительная версия «страны будущего». Эта страна, как казалось Цвейгу, может быть идеальной моделью сосуществования различных рас и свободного смешения потомков португальских, африканских, немецких, итальянских, сирийских и японских иммигрантов, поскольку «превращение в бразильца – это не просто адаптация к климату, природе, духовным и пространственным условиям страны, а прежде всего трансфузия крови. Большая часть населения Бразилии – за исключением позднейших переселенцев – представляет собой продукт смешения, существующий во всех мыслимых и немыслимых разновидностях». И конечно же, Цвейг не забывает упомянуть, какую большую роль в историческом развитии Бразилии сыграли евреи, как некрещеные, так и те, кто, спасаясь от инквизиции, был вынужден принять крещение. Именно они стали родоначальниками самых старинных семейств северо-восточных бразильских штатов Баия и Пернамбуку и первыми организаторами местной торговли.

Другая особенность Бразилии, которая вызывает понятное восхищение Цвейга (как, впрочем, и наше тоже), – это отсутствие войн (единственный международный конфликт, когда Парагвай напал на Бразилию, закончился в 1870 году). Цвейг, убежденный и радикальный пацифист, счастлив, что нашел в Бразилии страну, глубоко приверженную делу мира. Ему представляется особенно ценным, что «это страна, которая ненавидит войну и, более того, почти ее не знает. Уже более столетия, за исключением конфликта с Парагваем, спровоцированного без повода и причины рехнувшимся диктатором, Бразилия преодолевает все разногласия с соседями путем мирных договоренностей и обращения в международные суды». Самодостаточность и совпадение языковой и территориальной границ сводят на нет соблазн экспансии: нечего захватывать, нечего делить, поэтому внешняя политика лишена имперских замашек. В этом спокойствии заключена своя этика: стремление к согласию и солидарности как настрой по умолчанию, даже в непредсказуемые времена. Есть и историческая удача, о которой Цвейг говорит почти с улыбкой: беды метрополии не раз оборачивались удачей для колонии. Пока Португалия переживала собственные кризисы, Бразилия сумела получить независимость без затяжной войны – в отличие от Северной Америки и многих соседей по континенту, заплативших за самостоятельность кровью.

Неизменная бразильская сердечность поражает Цвейга (и она действительно существует и изумляет иностранцев, когда они ступают на бразильскую землю и слышат, как на паспортном контроле к ним обращаются «дорогой» или «дорогая»). Цвейг признается, что, «приехав в Бразилию, не устаешь поражаться и восхищаться, как добродушно, без тени фанатизма, сосуществуют на этом огромном пространстве люди. Нет-нет да вздохнешь с облегчением, что из удушающей атмосферы расовой и классовой ненависти посчастливилось сбежать в этот край, где царит спокойствие и человечность».

В природной доброжелательности и сердечности бразильцев писатель видит одну из структурирующих особенностей национального характера (о чем пишут и с чем соглашаются многие бразильские антропологи). Цвейг повторяет старую формулу первопоселенцев – «é a mais gentil gente», «люди они самые добрые», – будто пытаясь в эпоху Холокоста заставить себя и нас поверить в то, что изначально по своей природе человек добр и вовсе не кровожадное чудовище, которое изобретает новые и новые способы уничтожения себе подобных. Но вместе с тем характерная для всего повествования увлеченность, а точнее влюбленность Цвейга в Бразилию, иногда толкает его к явной идеализации. Например, вопреки здравому смыслу, он уверяет, что бразильцы совершают преступления лишь в минуту помрачения, не ведая, что творят, а заключенных во время посещения тюрьмы Сан-Паулу видит «тихими людьми со спокойным, мягким взглядом». Или, скажем, он описывает нищенские районы, в которых помои выливают куда придется, и умиляется тому, что, по его мнению, «негры в фавелах ощущают себя в тысячи раз счастливее нашего пролетариата, живущего на съемных квартирах».

Говоря о разных областях и штатах Бразилии, от севера до юга, Цвейг поражается огромными масштабами этой страны, которая по размеру равна всему Старому Свету и в которой столько неиспользуемой, необитаемой, неосвоенной земли. Однако писатель уверен, что пространство – это не только материальная субстанция, но и сила, энергия, которые много определяют в характере народа. Очень интересны его рассуждения о том, что пространство «расширяет поле зрения, обогащает душу, дает человеку, который в нем живет и им окружен, смелость и уверенность двигаться вперед; там, где есть пространство,– есть не только время, но и будущее. И все, кто живет в этой стране, ощущают парение будущего над собой – мощное и окрыляющее». Читая размышления Цвейга о необъятных пространствах Бразилии, трудно удержаться от напрашивающихся параллелей с рассуждениями Николая Бердяева о «географии русской души» – метафоре, которой русский философ объясняет «соответствие между необъятностью, безгранностью, бесконечностью русской земли и русской души, между географией физической и географией душевной. В душе русского народа есть такая же необъятность, безгранность, устремленность в бесконечность, как и в русской равнине»[6]. Безусловно, огромное пространство – это не только географический, но и внутренний, духовный факт формирования национальной идентичности, который, по убеждению Цвейга, как раз и открывает будущему Бразилии возможности, представляя собой «огромный резерв не только для самой страны, но и для всего человечества».

Конечно, во взгляде Цвейга на Бразилию было много и полемических моментов, вызвавших жесткую критику самих бразильцев. Биограф Цвейга Алберту Динес с горечью отмечает, что книга была очень негативно воспринята рецензентами внутри страны, которые посчитали, что, восхваляя Бразилию, писатель одновременно восхваляет и бразильскую диктаторскую власть и вообще что он якобы написал эту «пропагандистскую брошюру», чтобы гарантировать себе и своей жене вид на жительство. Цвейга также обвиняли в том, что он представил совершенно европоцентрическую версию истории Бразилии и, абсолютно проигнорировав культуру коренных и африканских народов, отвел европейцам роль истинных цивилизаторов. Шквал критики обрушился на голову писателя и за то, что он представил (действительно, абсолютно политически некорректно) коренное индейское население как «голых каннибалов», которых «очеловечили» иезуитские миссионеры, избавив их от язычества и приведя к крещению. О чудовищных гаффах Цвейга написаны статьи и защищены диссертации, но это не отменяет того, что его книга читается, переиздается и ей посвящаются круглые столы и научные конференции. Алберту Динес в предисловии к переизданию в 2006 году писал: «Это самый известный из всех текстов, когда-либо написанных о Бразилии. С 1500 по 1941 год и даже сейчас, 65 лет спустя, ни одно произведение не переводилось, не переиздавалось и не цитировалось так часто, как эта ода Стефана Цвейга стране, которая приютила его во время Второй мировой войны. И где он покончил с собой вместе с женой Лоттой восемь месяцев спустя. Ни одно название не было столь же прославленным, как это: „Бразилия. Страна будущего“. Оно стало именем нарицательным, заголовком, ярлыком и предсказанием. Страна-обещание, страна-сказка, нация завтрашнего дня – это выражение можно понимать во всех смыслах»[7].