Стася Берг – Дневник Таи. Туда, где ты дома (страница 2)
Я вернулась в кресло. Допивая кофе и делая вид, что заполняю графу «эмоциональное состояние пациента», на самом деле просто пыталась вернуться в себя.
Иногда мне кажется, что моя работа – это быть якорем в чужом шторме. Без лишних слов. Без шума. Просто оставаться, даже когда кажется, что тебя не ждут.
И, наверное, именно поэтому я решила начать писать.
Не книгу. Не отчёт.
А дневник. Чтобы не забыть.
Чтобы слышать себя, когда всё слишком шумно снаружи.
Чтобы не исчезнуть.
Глава 2
У меня в кабинете появилось новое правило: если ребёнок лезет под стол – я не вытаскиваю. Это его территория. Пускай будет.
Утро началось с ароматов корицы, шороха бумаг и новой попытки Катюши накормить меня «на ходу». В коридоре пахло теплом принтера, духами с грейпфрутом и мятным лосьоном для рук. Катя появилась вихрем, будто ворвалась из другой реальности, где всё успевают.
– Таюлик, у нас СДВГ, горячий и срочный. Мама на грани, мальчик – почти тайфун. Я пошла прятать кактус и кофейник!
– Прячь и мою чашку. Если дойдёт до ручки – не успею спасти обоих.
Катя фыркнула, чмокнула воздух рядом с моей щекой и исчезла так стремительно, как только она умеет. Где—то щёлкнула дверь, стукнули игрушки, хлопнула тетрадка – день окончательно проснулся.
Я заглянула в расписание.
Артём, 7 лет. Первичный приём. Гиперактивность, трудности с вниманием, повышенная тревожность у матери.
Слово «тревожность» в этом контексте всегда казалось мне отдельным персонажем – невидимым, но ощутимо присутствующим. Я уже представляла, как он крадётся за мамой, дёргая ей веко и нашёптывая: «Ты плохая мать. Ты не справляешься. Все это видят.»
Они зашли вместе. Или почти вместе. Артём влетел первым – как метеор.
– УХ ТЫ, БУМАЖКИ! МОЖНО? НЕЛЬЗЯ? А ЭТО ЧТО?! ГЛОБУС?! КРУТИТСЯ?!
Он обежал кабинет дважды, проверил все розетки, снял с моей руки один из браслетов (воскликнув: «МАГИЧЕСКИЙ!») и плюхнулся на ковёр, где начал крутиться волчком.
Мама тем временем пыталась умоститься на стуле, прижав сумку к груди как бронежилет. У неё было прекрасное пальто цвета лаванды, подчёркнутая усталость под глазами и нервно подёргивающееся веко.
– Он у вас всегда такой? – я постаралась вложить в голос сочувствие, а не осуждение.
– Только если не спит, – выдохнула она. – А ещё он не ест. Ну то есть он ест, но не тогда, когда надо. И он задаёт вопросы. Много. Вчера спросил, почему жирафа не укачивает. Я не знала, и он три часа был обижен.
Артём в этот момент запрыгнул на кресло, поднял руки и прокричал: – Я ПЫШУ ОГНЁМ!
– Потрясающе! Тогда нам срочно нужна пещера, чтобы не сжечь кабинет, – сказала я.
И началась игра. Мы строили штаб супердракона: из подушек, книг, воображения. Рисовали кнопки «пауза» и «ускорение» для его мозга. Я ввела «сканер тишины» – он засмеялся, не выдержав испытания десятисекундным молчанием, и сам попросил попробовать ещё раз.
– А вы с каждым ребёнком так? – спросила мама на выходе. В голосе – меньше напряжения, больше живого удивления.
– Стараюсь. Главное – не бояться быть рядом. Даже когда кажется, что не справляешься.
Она кивнула. Артём махнул рукой и ушёл, напевая что—то себе под нос. Я осталась с лёгкой головной болью и широкой улыбкой.
Следующим был шестилетний Саша. Он тихо сел и сказал:
– Я здесь, чтобы мама не боялась.
Весь приём он перебирал камушки из сенсорной коробки, как будто пересчитывал беспокойства.
Потом пришла Мила – девочка с бантом больше головы, который пах малиной.
– У меня душа как у бабочки. Но в школе думают, что я кактус.
Мы рисовали эмоции: бабочка, ёжик, розовый пингвин с сердечком на лапке – это была её грусть.
После был Витя, 13 лет. Он сел. И молчал. Тридцать минут. На 31—й спросил:
– А можно просто здесь сидеть? У вас не пахнет страхом.
Я кивнула. Он остался ещё на десять минут. Этого хватило, чтобы остаться ещё раз – на следующей неделе.
К обеду я вышла в маленькую кофейню за углом. Хотелось чего—то простого. Чай, салат, ни одного вопроса.
Я стояла у витрины, выбирая между булгуром и сэндвичем. В голове была лёгкая пустота, приятное онемение после десятков чужих эмоций. Как будто всё внутри улеглось на паузу.
После обеда я вернулась в офис, и пружина дня повернула в обратном направлении. На прием пришли мама с сыном.
Мама – словно в режиме ускоренной перемотки. Всё в ней двигалось с напряжением, как будто она боялась не успеть за собственной тревогой.
Голос – громкий, движения – резкие, будто она разговаривала на скорости 1.75.
– Он всё делает медленно. Ест, думает, отвечает. Это нормально? Я сама за него всё делаю! А он как вата. Меня это пугает! – выдала она на одном дыхании.
Мальчик молча снял куртку, аккуратно повесил, подошёл к столу. Тонкий, собранный. С глазами совёнка.
Я поставила перед ним пазл.
– Собирай, сколько захочешь. Здесь не оценивают.
Он сложил половину за пять минут. Спокойно. Сосредоточенно.
– А вы не думали, – сказала я, не глядя прямо на маму, – что вы очень активная, а он – просто нет?
– Я… – она запнулась. – Я знаю, я бываю… активной. Но он совсем другой.
– Вот именно. Он не сломанный. Просто другой.
Мама замолчала. А мальчик тихо сказал:
– Мне здесь нравится.
Под конец заглянул Лёва. Ему было лет пять, может, чуть больше. Он держался с удивительным спокойствием и уверенностью. Не сел, а устроился в кресле, как будто знал: здесь не торопят. Немного понаблюдав за мной, он вдруг спросил:
– У вас правда нет мужа?
Я слегка приподняла бровь, но улыбнулась:
– Правда.
Он кивнул серьёзно, как взрослый.
– Тогда вы могли бы выйти за моего папу. Он умеет делать бутеры с сыром и не забывает про плед. Думаю, вам подойдёт.
Я пообещала подумать.
К вечеру, когда шумы стихли, я поняла: день прошёл как спектакль – с разными актами, настроениями, монологами. И где—то между строчками в картах и записью в дневнике снова всплыло: