Стасс Бабицкий – Шкура неубитого (страница 15)

Мармеладов выдержал его взгляд и переменил тему.

– Кто еще будет сегодня обедать в собрании?

– Дюжина чинов, но большинство штабные метелки, как этот ваш боров-интендант.

– Метелки?

– Ну да, метут рукавами пыль в архивах, – пояснил дипломат, – а на передовой сто лет не были. Предателя надо искать среди раненых генералов, таковых за столом будет еще четверо. Присмотритесь к Ивану Константиновичу Величко, он из тех баловней фортуны, кто обласкан при дворе. Хотя под его началом нет ни одного солдата, Величко постоянно пребывает в свите Его Императорского Величества, где в основном балагурит и рассказывает анекдоты. Постоянно переменяет мундиры! Заявлялся в собрание то в гусарском, в честь императора, то в кирасирском, в честь императрицы. А сегодня пришел в кабардинском, потому что в каком-то пехотном полку праздник. И все мундиры, представьте себе, с золотым прибором!

– Постойте-ка, вы говорите, что этот франт никем не командует, – перебил Мармеладов, – как же он получил ранение?

– Контузия под Плевной, – объяснил дипломат. – Случайный снаряд разорвался вблизи шатра, в котором хранились запасы шампанского для государя. Лопнули тридцать четыре бутылки и голова г-на Величко. На такого фигляра сразу и не подумаешь, что может с турками стакнуться.

– Именно поэтому он под подозрением?

– Именно поэтому, Родион Романович. Также как и кавалеристы: Красовцев из черных гусаров и Гукасов из Эриваньского отряда. Эти как раз побывали в самом пекле, сражались достойно, однако к секретным бумагам доступ имели…

– И сбрасывать их со счетов вы не торопитесь, – подхватил сыщик.

– Я чрезвычайно тороплюсь, – вспылил Игнатьев. – До конца недели почти все разъедутся к своим полкам, поэтому шпиона нужно вычислить немедленно, – он усилием воли взял себя в руки. – О, теперь я понимаю, почему вы так бесите людей, г-н Мармеладов. Играете словами, выбираете самое неуместное и бьете им наотмашь. Интересная тактика, нужно будет попробовать… Кто у нас остался? Ах, да. Леонид Николаевич Таубе, в его ведении вся армейская разведка. Этот человек заслуживает полного доверия императора и я почти уверен, что он не Белый медведь. Но сами понимаете, «почти» – шаткое словечко. Под ним все равно остаются пол шанса, четверть шанса, осьмушка… А рисковать в этом деле никак нельзя.

– Это все подозреваемые? – уточнил сыщик.

– Вам мало? Тогда присмотритесь еще к г-ну Лаврентьеву.

– Лаврентьев, Лаврентьев… Постойте-ка, это редактор “Русского инвалида”?

– Он самый, – подтвердил дипломат. – “Русского инвалида” и “Военного сборника”.

– Разве Александр Иванович еще служит? Мне помнится, он давно уж в отставке.

– Формально, да. Но в силу своей дружбы с военным министром, он до сих пор состоит в Комитете по устройству и образованию войск, является членом Военно-ученого комитета Главного штаба. К тому же ранен шальной пулей… Выезжал на Балканы, чтобы первым сообщить новости о сражениях русской армии. Утверждает, что это благотворно сказывается на подписке. Журналы расхватывают влет! Но вот, что странно: всю прибыль от подписки он раздал вдовам солдат, погибших при форсировании Дуная, и сиротам, оставшимся без кормильца.

– Что же такого странного вы обнаружили в добром поступке?

– А вы посмотрите под иным углом, – Игнатьев помолчал немного и добавил вполголоса. – Может это оттого, что совесть замучила? Ведь солдаты на переправе полегли из-за предательства Белого медведя.

– Эк вы вывернули, – поцокал языком Мармеладов. – Но разве Лаврентьев генерал?

– Представьте себе! Произведен в генерал-майоры два года назад, удостоен Святого Владимира за двадцать пять лет беспорочной службы. Но мундира не носит, оттого сразу и не подумаешь, что он из военных чинов. Именно поэтому он…

– …под подозрением, да. Понимаю вас, Николай Павлович, но если эдак перебирать каждого, то логика подскажет, что любой из них может оказаться турецким лазутчиком.

– Что же вы предлагаете? – насупился дипломат. – Послать логику ко всем чертям?

– Ни в коем случае. Нужно просто отбросить все общее и искать то, что отличает Белого медведя от остальных раненых генералов, побывавших на поле брани.

– Что же это? Только, заклинаю вас, не надо опять про стихи Пушкина.

– Его страсть, – улыбнулся сыщик. – То, чего генерал желает больше всего на свете, но не может получить. Ради этой страсти Белый медведь и пошел на предательство. Вы же не думаете, что османцы купили его деньгами?! Сами говорили, военные купаются в золоте. Стало быть, для него существует нечто более важное.

– Что же это? – озадаченно спросил Игнатьев.

– Вот это нам и предстоит выяснить.

XII

Офицеры рассаживались за длинным столом, нещадно царапая шпорами дорогущий наборный паркет.

– Давайте займем вот этот угол, – Игнатьев подтолкнул сыщика направо. – Черные сюртуки соберутся в одном месте. Вы ведь не станете возражать, г-н Лаврентьев?

– Конечно, не стану. Воронам привычнее сбиваться в стаю, – откликнулся редактор “Русского инвалида”, поглаживая поседевшую бороду. – Это златоперые павлины пусть красуются друг перед другом, а мы уж, скромненько, по-стариковски.

– Ну-ну, вам ли на возраст пенять! Знакомы вы с г-ном Мармеладовым? Литературный критик из Москвы.

Сыщик поклонился.

– О, нашего полку прибыло! – радушно кивнул редактор и вцепился в рукав Мармеладова. – Позвольте поинтересоваться, сколько вам платят в “Ведомостях”? Я как раз задумал литературное приложение и у меня…

– Какой же вы ворон? Вы прямо коршун, – ухмыльнулся Игнатьев. – Враз набросились, да все о делах.

– Вы правы, – смутился Лаврентьев. – Обеденное время свято, никаких разговоров о строчках и гонорарах. Хотя, подумайте, душа моя, – это уже вполголоса Мармеладову, – за критику в столице платят щедрее, чем в Москве.

Напротив троицы в сюртуках уселись трое в мундирах.

Красовцев, в пику собственной фамилии, природной красотой не отличался. С первого взгляда складывалось впечатление, что мелкие черты его лица, кривобокий нос и слишком тонкие губы нарисовал дрожащей рукой нерадивый ученик художника, а после скомкал испорченный портрет, чтобы не получить нагоняй от мастера. Положение еще могли бы спасти бездонные глаза генерала, цвета спелой черешни, если бы в них разгорелись огоньки бесшабашного азарта. Но сейчас там тлели угольки равнодушия. Наверняка, он из тех вояк, кто пробуждается к жизни лишь на поле брани. Гусарский век не долог, потому и высокие звания им раздают не по выслуге лет, а за подвиги и отчаянную храбрость в бою. Красовцев был самым молодым из генералов, сидевших за столом. Остальные уже перешагнули пятидесятилетний рубеж, многие отрастили окладистые бороды, но этот гладко брился, подчеркивая свою моложавость и бросая вызов седовласым: «Мне только сорок, вся жизнь впереди!»

Впрочем, равнодушие в черешневых глазах могло быть притворным. Долго ли тем уголькам вспыхнуть, если ветер дунет?! Сухощавый гусар скрывал досаду, поскольку чувствовал себя не слишком уютно, окруженный двумя великанами. Слева его подпирал широкоплечий блондин Майдель, с неподвижным, будто каменным, лицом. Справа нависал эриванец Гукасов, его черные усы безудержно расползались по всему лицу, сплетаясь с бакенбардами.

Суп ели молча, но когда подали дичь, завязалась беседа.

– Тощие нынче перепела, – Красовцев ухватил птицу за крыло и разорвал надвое. – Совсем как ваши новобранцы, Александр Иванович.

Он кивнул Лаврентьеву, словно предлагая продолжить недавний спор.

– А вы все о том же, Евгений Сергеевич! – редактор досадливо откашлялся. – Мне странно, что столь образованный человек цепляется за дремучие предрассудки. Реформа армии давно назрела, это факт. Ее успели провести до войны – слава тебе, Господи! – и, поверьте, тощие новобранцы себя еще проявят в балканских баталиях.

– Проявят они, как же, – протянул генерал. – Всеобщая воинская повинность – величайшая ошибка нашего века. Наша обновленная армия не способна устоять против турка, и это ничуть не удивляет, ведь в бой мы вынуждены посылать неоперившихся цыплят – вчерашних гимназистов.

– Их башибозуки тоже не служат постоянно, – огрызнулся Лаврентьев. – По сути половина османской армии – это ополчение.

– Ополчение… Да что вы знаете о башибозуках?! Видали вы их?! – повысил голос Красовцев. – А мне довелось однажды, и, поверьте, я не горю желанием встретиться с ними вновь. Это дикие племена, настоящие головорезы, для которых война – развлечение. Курды, албанцы, бошняки… Отчаянные головорезы. Одного разрубил до седла, так он, сползая на землю, пытался пронзить грудь моего коня. Изумительное зрелище, господа! Глаза уже мертвые, сердце остановилось, но рука все еще тычет пикой. Набрасываются как стая волков, со всех сторон, воют и рычат… А еще они не берут пленных. Помните, как в прошлом годе расправились с восставшими болгарами? Вся империя обливалась слезами, читая в вашем журнале про Батакскую резню. Нет, г-н Лаврентьев, желторотые птенцы не выстоят против этой орды. Сами турки побаиваются башибозуков, потому и гонят в передовые атаки, в надежде на то, что они либо прорвутся через вражеские цепи, либо погибнут, нанеся жестокий урон неприятелю.

– Кроме того, не забывайте, что в Османскую империю давно уж сбежали черкесы, которых мы прогнали с Кавказа, – подсказал Гукасов. – Их дети и внуки мечтают отомстить, и сражаются остервенело.