Стасс Бабицкий – Шкура неубитого (страница 17)

– У меня от ваших слов в горле пересохло, – Шишигин потянулся к графину с вобой, но передумал и сделал знак слуге налить вина. – Сколько же продержалась эта крепость?

– Двадцать два дня, – отчеканил Гукасов.

За столом раздались изумленные и восторженные возгласы.

– Но как? Как такое возможно?

– С Божьей помощью, господа, – эриванец пригладил роскошные усы, наслаждаясь общим вниманием. – Душной ночью, когда наши бойцы умирали от жажды и, казалось, что назавтра турки легко войдут в обессиленную крепость, с гор налетели тучи и пошел дождь. Настоящий ливень. Вселенский потоп! Бочки наполнились доверху, и котлы, и иная посуда. Солдаты сбрасывали сапоги и собирали в них воду про запас. Поразительно, как вели себя часовые на стенах – они не бросили своих постов, поддавшись безумному ликованию, по-прежнему зорко вглядывались в ночную мглу, изредка ловили струи дождя ртом или выжимали воду из рукавов своих промокших мундиров.

Стойкость дозорных встретили аплодисментами, все разговоры за столом стихли. Генералы прислушивались к рассказу Гукасова.

– А мы гонялись за призраками по горам и долинам, не подозревая о том, что творится в Баязете. Из крепости посылали гонцов, но турки всех перехватывали. Через две недели израненный казак добрался до нашего походного лагеря и рассказал о бедственном положении защитников цитадели. Мы пробивались с боями через турецкие редуты, выставленные в каждом ущелье, на любом направлении. Сабля покраснела от крови, я не считал поверженных врагов и собственных ран, а когда Эриваньский отряд прискакал к Баязету, турки трусливо разбежались, – Кавалерист надулся от гордости, но перед его глазами пронеслись печальные картины, увиденные на Кавказе, и голос зазвучал тише. – Господи, какими изможденными были наши солдаты, выходившие из ворот крепости. Они еле держались на ногах и не могли вымолвить ни слова. Поручик Томашевский отдал мне связку писем, которые каждый вечер писал своему отцу. Шепнул: “Прочтите!” и упал навзничь. Пока он беспробудно спал трое суток, я прочел эти письма. Эту исповедь. Этот дневник, в котором Томашевский описал со скрупулезной точностью не только происходившие события, но также свои страхи, отчаяние и надежду на скорое избавление от мучений. Я читал и не мог сдержать слез. Меня поразила жестокость мирного населения Баязета. Не диких башибозуков, а обычных османских мещан… Когда в первый день осады русские казаки пробивались к цитадели, преследуемые по пятам турецкой армией, горожане стреляли в них из окон, женщины бросали цветочные горшки, а дети выбегали из домов, чтобы добить раненых кинжалами или камнями. Представьте, господа! Голозадые звереныши – пять-шесть лет от роду, а уже переполнены ненавистью. Нет, что бы там не говорили, но жить с ними в мире не получится. Турки хотят уничтожить нас, выкосить под корень, – он залпом выпил бокал вина и яростно выдохнул, – а потому никакой пощады врагу!

Лаврентьев подождал, пока стихнут крики “Виват, Гукасов!” и аплодисменты, послюнил карандаш и вкрадчиво спросил:

– Но ведь это еще не вся история?

– Как вы угадали?! – простодушно спросил рассказчик. – Но угадали, не стану спорить. Я хотел добавить кое-что очень важное.

Генералы склонили головы, чтобы ловить каждое слово эриванца, а тот не торопился, вновь пригладил усы, выпил еще вина, и только потом огорошил собравшихся:

– Последней крепость покинула сестра милосердия.

– Мать честная! – ахнул Шишигин. – Там были женщины?

– Одна женщина. Жена подполковника Ковалевского. Она ухаживала за больными в ставропольском госпитале и все умоляла перевести ее в Баязет, чтобы быть поближе к мужу. Ей разрешили приехать, никто ведь не ожидал такого подвоха от османцев, – Гукасов помолчал, собираясь с мыслями. – Ковалевская прибыла за день до осады. Супруги провели вместе ночь, а утром подполковник уехал в разведку, осмотреть Ванскую дорогу. Он попросил жену приготовить обед, обещал не задерживаться. А через час налетело несметное войско, крепость взяли в кольцо. Ковалевский погиб у самых ворот, за шаг до спасения.

– Господь вседержитель! – перекрестился Лаврентьев.

– Бедная женщина, – прошептал Игнатьев.

– Она рыдала в лазарете над телом мужа, а враги уже наседали со всех сторон. Судьба крепости повисла на волоске, прорыва ждали с минуты на минуту. Тогда доктор протянул ей револьвер подполковника и сказал: “Сударыня, если турки ворвутся в крепость, вам лучше застрелиться. Так вы спасетесь от ужасной расправы, которую способны учинить эти изуверы”. Знаете, что ответила эта благородная женщина?

– Что? – Лаврентьев затаил дыхание, его карандаш замер над разлинованным листком.

– Она ответила: “В револьвере моего мужа осталось четыре патрона. Прежде, чем пустить пулю в висок, я пристрелю троих из этой своры бешеных псов”. Представляете, какое мужество? Крепость устояла и эта славная женщина с утра до ночи перевязывала раны солдат, отдавала свою еду тяжело больным, закрывала глаза отошедших в мир иной.

– Ангел Баязета! – восхищенно прошептал редактор “Русского инвалида”, уже примеряя заголовок для будущей статьи.

Красовцев встал, поднимая бокал.

– Я хочу провозгласить тост за…, – он повернулся к Гукасову, – Запомнили вы имя сестры милосердия?

– Александра Ефимовна, – подсказал эриванец.

– За Александру Ефимовну Ковалевскую!

– За всех павших героев, – подхватил Майдель, – и за тех, кто еще сражается с проклятыми турками.

– И за нашего императора-победоносца! – громыхнул Величко с другого конца стола.

Воздух взорвался от троекратного “Ура!”

Когда все выпили, застолье вновь разделилось на отдельные беседы.

– Победоносец, хех, – пробурчал Шишигин. – Крымская война еще свежа в памяти… Оставили все, что можно на поле брани. Мало нам? Пошли на Балканы и завязли – ни туда, ни сюда.

– Вот-вот, – подхватил Красовцев, – а кому доверили реформу армии и Главный штаб? Гейдену[26]!

– Что же вас не устраивает в Гейдене? – возмутился Лаврентьев. – Он достойнейший человек, сын наваринского героя[27]…

– И что же, что сын? – ощерился гусар. – Вечно все ахают: “сын, сын”. Вы же не станете отрицать, что и с самой расчудесной яблони иной раз падает гнилой плод?! Так и у героя войны может вырасти трусливый отпрыск. Сын наваринского героя женился на дочке графа Зубова. Выгодная партия, не спорю. Но Гейден робеет перед супругой. Боится ее прямо до трясучки. Сам-то он из вестфальских дворян, но ветвь коротенькая, всего сто лет, как графья. Где ему тягаться с Зубовыми! Загнали генерала под каблучок. Жена в семье заправляет, именно поэтому он старается как можно дольше не приходить домой. Председательствует в различных комитетах, лезет во все вопросы – от снабжения госпиталей до устройства отхожих мест.

Редактор “Русского инвалида” не сдавался:

– Так это же хорошо, что начальник зрит в корень и вчитывается…

– Если бы вчитывался, – вздохнул Шишигин. – Подписывает бумаги не глядя. Ассигнования утекают на сторону.

– Скажете тоже: на сторону. Утекают они в известные карманы придворных ловкачей, – Красовцев сардонически улыбнулся. – Гейден делится с нужными людьми. потому, что хочет сесть в кресло генерал-губернатора.

– Какой губернии? – с интересом спросил Лаврентьев.

– Господи, да любой! Тесть у него камергер, похлопотал при дворе. Как только война окончится, так сразу и осядет. Это ведь совсем другие доходы! В мирное время генерал получает жалования – две тысячи целковых в год. Плюс столовые деньги. Так?

– Так, – подтвердил Гукасов. – А за командование частями на передовой и десять заплатят.

– Может, заплатят, – на каменном лице Майделя не дрогнул ни один мускул, – а может, нет.

– Да как же, – оскорбился эриванец. – Сегодня утром казначей раздал всем по мешочку золота и ваш, готов поклясться, был ничуть не меньше моего.

– А хоть бы и десять, – перебил его Красовцев. – Но генерал-губернатор получает сорок! Плюс на содержание дома из казны выдают тысяч семь. Недурно? На эдакий кусок всяк разинет роток.

– Тише, тише! – осадил спорщиков генерал Таубе. – Опасный разговор вы затеяли в столь пестрой компании. Давайте лучше о приятном. Я пока раны залечивал, на рыбалку ездил. Недалеко от столицы есть дивные озера. Посидели на зорьке, клев отменный. Денщик мой сварил до того приятную уху… Я говорю: “Как же ты из ершей и окуня такую симфонию сотворил?” Отвечает: “Я в котел рюмку водки добавил, от нее и вкус!” Запомните сей простой секрет, господа. Ушица будет лучше, если опрокинуть в нее рюмку водки.

– Поверьте, мой дорогой, – расцвел Гукасов, – все становится лучше, после рюмки водки.

– Кстати, а не выпить ли нам? – Красовцев поднялся с места и воскликнул: – За здоровье императора!

Раздался скрип и шум, генералы поспешно вставали, повторяя тост. На этот раз стройного хора не получилось, да на ногах многие держались уже не так уверенно.

Лаврентьев неловко повернулся и вляпался рукавом сюртука в разлитый прежде соус. Всплеснул руками от досады. Жирные капли полетели во все стороны. Офицеры недовольно зарычали, отряхивая мундиры, кто-то крикнул слуге: “Воды неси, бестолочь!” Гукасов осыпал сконфуженного редактора отборными ругательствами, даже по безучастному лицу Майделя пробежала тень возмущения. Красовцев же хохотал, искренне радуясь посрамлению оппонента – пусть не в споре об армейском устройстве, а из-за нелепой бетизы[28] – это не менее сладостно.