Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 37)

– Возьмите подсвечник, и ступайте за мной! – приказала баронесса. – Вы же не убоитесь чудовищ, которые водятся в Зазеркалье?

– Мне по собственному опыту известно: нет никого страшнее человека.

Мармеладов подхватил канделябр с пятью свечами. Огоньки всполошились. Замигали, отбивая поклоны. Выпрямились, но у них не достало силенок, чтобы осветить весь зал. Гулкое эхо шагов разбегалось по углам и замирало в сгустках темноты, где притаились зловещие силуэты.

– Сюда! – баронесса позвала к дальней стене. – Посветите, зударь. Это вас заинтересует.

Между двух окон, задернутых бордовыми портьерами, висел портрет. Господин средних лет. Не красивый, но заметный. Нос с горбинкой выдавал дальнее родство с вечно-вздорными Габсбургами, а пышные бакенбарды добавляли аристократическому образу каплю безудержной дикости. Но это было замечено мимоходом, внимание привлек тщательно выписанный художником доспех с чеканкой в виде двойной розы.

– Кто он? – сыщик захрипел, горло от волнения высохло и потрескалось. – Кто этот человек?

– Мой дед, граф Фердинанд фон дер Борх-Любешюц. С него все и началось. Присаживайтесь, зударь, – курляндка подтолкнула его к деревянной скамье. – История длинная.

Фердинанд родился в 1795 году. В тот памятный день, когда великое герцогство лишилось независимости и стало одной из приграничных губерний Российской империи. Мать умерла рано, а отец постоянно пребывал во власти излюбленных пороков: пьянства, распутства и немецкой философии. Мальчик рос без присмотра, как сорняк на грядке (хотя подобное сравнение не приходило ему в голову, поскольку ни один девятилетний дворянин не способен отличить сорняк от грядки). Часто убегал на неделю, побродить по лесам – называл такие прогулки «wanderschaft[105]». Он подружился с отпрысками соседей-баронов. Вильгельм фон Даних и Николаус фон Диц тоже маялись от скуки и искали приключений. Проказы этой троицы заставили взвыть даже волколаков, по легенде обитающих за скалистым кряжем на севере. Простые люди так и вовсе страдали каждый день – то озорники сломают мельничное колесо на реке, то поспорят, кто зарубит мечом чужую корову с трех ударов…

Вскоре маленькие разбойники подросли и вышли на охоту за юбками и корсажами. Благородных девиц срочно услали в польские монастыри, а самых красивых – для надежности, – в Санкт-Петербург. Крестьяне прятали дочерей в погребах и на чердаках, а то и в стогу сена на задворках. Но треклятые охальники умудрялись отыскать, кем поживиться. В родовые замки потянулись ручейки жалобщиков, ставшие вскоре полноводными реками. Отцы бедокуров приговорили – раз у наследников избыток жизненных сил, пускай послужат на благо нового Отечества. Тут война подоспела, Буонапарте на горизонте.

– Наполеона прогнали. Наша доблестная армия вошла в Париж, Фердинанд и его друзья полгода упивались французским вином. А еще шлялись по публичным домам и великосветским салонам. Затрудняюсь оценить, где встречается больше разврата, – Доротея говорила с той же равнодушной бесцветностью. – Вернувшись домой, привезли с собой два модных увлечения. Мистицизм в духе девицы Ленорман и либертарьяж г-на де Сада.

– А также кирасу, надо полагать. Ту, в которой ваш предок запечатлен на портрете.

Баронесса опустилась на лавку рядом с сыщиком и кивнула. Пламя свечей задергалось.

– Маркиз сражался в этом панцире на полях Семилетней войны. Он сам рассказал деду, когда тот приехал с визитом в замок. Точнее, в психиатрическую лечебницу. Величайшего гения держали взаперти по навету завистников. Встречу устроили французские знакомцы. Может, они и облапошили графа: показали сумасшедшего старика и продали железо по цене золота. Но Фердинанд и вправду гордился трофеем, поэтому на первых собраниях щеголял в нем.

– Эти ваши игрища… Начинались в Курляндии?

– По возвращении из Франции три друга созвали окрестную знать на прием, чтобы разделить страсть к необычным утехам. Идеи маркиза не сразу пришлись по душе. Многие дворяне, шокированные и возмущенные, грозились положить конец игрищам – вы, зударь, подобрали славное определение, мне нравится, – но их вызывал на дуэль Вильгельм фон Даних, записной бретер, и дальше уже не возникало скандала. Недовольных хоронили. Довольные оставались.

– Много их было?

– Поначалу нет. Но через год в Зеленый замок близ Гольдингена[106], на игрища, – повторюсь, я в восторге от этого слова, – стали съезжаться до сотни гостей. Мы все хотим творить зло. Имеем стойкую потребность угнетать людей. Причинять боль, насильничать и калечить. А скрываем свои желания потому, что наше общество слабое и двуличное. Несколько лет назад барин-самодур имел законное право затащить крестьянскую девку на сеновал для непотребства или запороть ее кнутом под выдуманным предлогом. И это ему прощалось нашей потасканной моралью. Но проделай он это с княжной или графиней – о, тут бы взвились. Как посмел! Суд! Тюрьма! Эшафот!

Она улыбнулась, открывая белоснежные зубки и слегка прикусывая кончик языка. Мармеладов отметил про себя разительную перемену: баронесса вспомнила о кнутах и ее щеки зарумянились.

– А представьте, многим женщинам это нравится, – в глазах баронессы запрыгали искорки. – Иные согласны страдать и с превеликой радостью, если это доставляет удовольствие мужчине.

– Не слишком логично.

– Наоборот, только сей вариант и логичен. Страдать и мучиться просто так – вот что глупо.

Сыщик вскочил и заходил взад-вперед, нервно меряя шагами свое возмущение.

– Вы все извращаете. Все! Здравый смысл выворачиваете наизнанку. Люди стараются не причинять боли другим совсем не потому, что мораль успевает перехватить их занесенную руку. Останавливает инстинкт самосохранения: ведь на зуботычину ответят тем же, а, глядишь, и посильнее ударят. Этого никто не желает. Всякая власть, любое государство на этом ощущении стоит – пока народ боится боли, не будет ни бунтов, ни революций. Человеку боль дарована как защитный механизм, чтобы уберечь от ошибок на этапе познания мира. В детстве один раз обжегся, другой, а в третий – дуешь на горячую ложку. Хворь в теле завелась или зуб гнить начал… Кто вовремя просигналит: доктора звать пора?! Опять же, боль. А ваши речи отдают безумием.

– Людей, наделенных особым вкусом к жизни, многие сочтут безумцами. Но и про апостолов поначалу так думали, ведь они подставляли другую щеку в ответ на удар. Мы тоже, своего рода, апостолы. Мы начали строить новый мир. Увидите, через сто лет останутся лишь господа и рабы, которые точно знают, чего они хотят: одни – страдать, другие – упиваться страданиями.

– Хорошо, что мы не доживем до этого времени.

– Это время уже на пороге и громко колотит в дверь!

Она схватила канделябр и устремилась в дальний угол, высвечивая пыточные машины. Дыба с колесом – таким поднимают ведра из колодца, а тут с легкостью вздергивают людей, стягивая им локти истертыми кожаными ремнями. В другом углу – испанский осел. Поистине дьявольская выдумка! Грубая деревянная лошадка с острым гребнем вдоль спины. Сядешь – зарыдаешь. Но инквизиторам этого мало, они добавили кусачую пасть – тиски на двух винтах, чтобы зажимать пальцы «наездника», – а вместо стремян подвесили железные сапоги с жаровнями в подошвах. Подбросишь горсть угольков, раздуешь и ведьма «скачет», извиваясь от мучительной боли. Мармеладов живо представил, как горбоносый граф с портрета входит в эту залу, освещенную сотней свечей. Тащит за собой на поводке прекрасную девушку с волосами цвета спелой пшеницы, разодетую в парчовое платье. Привязывает к дыбе или, может статься, запирает в той клетке с волнистыми прутьями. А вокруг толпятся благородные господа, во фраках и манишках, но без штанов. Хрипя от нетерпения, они рвут вызолоченную парчу на лоскутки и набрасываются на беззащитную пленницу…

Сыщик вздрогнул от отвращения и тяжело опустился на лавку, но Доротея истолковала это по-своему:

– Да, зударь, вид пыточных машин невероятно возбуждает! Они настоящие. Это «адское кресло», – баронесса указала на узкий стул с высокой спинкой, – палачи города Фегенсбурга до 1846 года использовали по прямому назначению. Представляете? На нем слабые духом признавались в злодействах, которых не совершали, или оговаривали невинных – друзей, братьев, возлюбленных, – лишь бы шипы на сиденье и в подлокотниках, перестали впиваться в тело. Лишь бы прекратить собственные страдания. Таких вы считаете нормальными?

Мармеладов не пожелал углубляться в обсуждение и свернул со скользкой дорожки на другую тему.

– Вы упомянули, что в Париже друзья-распутники увлеклись мистикой. Поэтому собрания назначали именно в полнолуние?

– А вы и впрямь проницательны, зударь. Умеете чутко слушать.

Она вернулась к скамье и села, поставив подсвечник между собой и сыщиком. Старалась держать прежний, равнодушный тон, но не могла совладать с дыханием, пышная грудь норовила выпрыгнуть из декольте.

– Но я ни разу не упоминала о полной луне! – баронесса недоверчиво нахмурилась. – Ах, да, вы наверняка узнали об этом от Ожаровского. Такая балаболка! Вчера обмолвился, что приглашал вас посетить маскарад, а я сразу не сопоставила. Магические свойства ночного светила моему деду расписал лично г-н де Сад. La vie éternelle[107] луна не гарантирует, но продлить молодость позволяет. Маркиз дожил до семидесяти четырех лет, не растеряв мужской силы. Вы понимаете, о чем я? Мог жить долго и счастливо, да только уморили его проклятые тюремщики…