Стасс Бабицкий – Пиковый туз (страница 36)

– Пиковый Туз – пленница общества развратников, возглавляемого бароном фон Данихом? Авантюрный роман вы сочиняете? Уверен, если сами такое в книжке прочтете, то как литературный критик разнесете автора в пух и прах. Сюжет дешевенький, доказательства шиты белыми нитками. Выразить одним словом – бред. И вы предлагаете мне учинить допрос князю из влиятельного дворянского рода на основании слов полоумной кухарки? Которая, к тому же, померла.

– Но знак двойной розы, – возразил Мармеладов, – нельзя сбрасывать со счетов.

– Дались вам эти розы! У Ковнича на двери тоже роза. Видите? И жену Анной зовут. Она появлялась на том самом приеме и сумела потом полячека ножичком чикнуть. Выходит, ваши новые улики лишь подтверждают, что я на правильном пути.

– Но мотив убийства…

– А это, мил'стивый гос'дарь, я вытрясу на допросе. Вы в наших сферах человек эпизодический. С нигилисткой этой, Лукерьей, ошиблись ведь. Зря только время на нее потратил! Догадки ваши, умозаключения… Ерунда. Но поверьте опытному дознавателю: кто сопротивление при аресте оказывает, тот уж подлинно виновен! – отрезал Хлопов и подозвал унтер-офицера. – До тех пор, пока не прибудет ордер из Петербурга, стойте кругом дома, чтоб и мышь не прошмыгнула!

Городовой козырнул, но уточнил:

– Целую ночь стоять?

– Странный вопрос. Выполнять приказание! Надо будет, три ночи в карауле проведете.

– Так точно, ваше благородие! Я к тому, что может эта… Штурмом возьмем?

– Шту-у-урмом, – протянул сыщик. – Вам виднее. Но я мельком осмотрел дом и заметил на окнах первого этажа крепкие решетки, вбиты они глубоко в стены. Такие махом не вырвешь, а палить из пистолетов они Ковничу не помешают, пока будете ломать – всех вас положит. Дверь с одного удара выбить нереально, тут и пяти, пожалуй, не хватит. Подставите себя под выстрелы сверху.

– Понять не могу, на чьей вы стороне в этой истории, – проворчал следователь.

– На стороне здравого смысла. Штурмовать в лоб – верная погибель.

Унтер-офицер замялся.

– Так-то оно так, никто под пули не пойдет. Но мы дождемся полуночи, домочадцы уснут, а г-н Ковнич выпьет еще пару бутылок вина. Расслабит хватку. А мы приставим пяток лестниц и вломимся в верхний этаж единовременно, с разных сторон. Оне заробеют, тут мы и скрутим.

– А ну-как не заробеют? Готовы вы рискнуть?

Хлопов опять скривил лимонную гримасу.

– Я готов поджечь дом, чтобы выкурить эту сволочь. Одно останавливает… Вдруг он и вправду с министром на короткой ноге? Подождем чуток. Телеграмму в столицу отбил. Ответ доставят, меня кликни, – он оглянулся по сторонам. – Там, в третьем доме, вроде чайная? Пойду выпью горяченького, с баранками. А ты пока публику разгони. Здесь по соседству, в мебелирашках, писатели проживают. Затешется такой в толпе… Насочиняет потом небылиц. Или правду напишет, это еще хуже… Ах да! Господина бывшего каторжника за оцепление выведи. В услугах его следствие более нужды не имеет.

Нарочно выбрал самый обидный тон. От подобных фраз, противных и, кажется, вымазанных чем-то липким, внутри закипает досадливое раздражение. Жжет. Язвит. Прошлые грехи выступают горечью на губах, и хочется кусать их до крови, чтобы смыть противный вкус. Ведь стараешься, жилы рвешь, суешь голову под пули. А тебя – взашей. Или под локоть хватают и волокут, на потеху толпе. Голытьба хохочет, тыча пальцами: «Глянь-ка, жулика споймали! Вроде чистюля на вид, да клейма ставить негде. Из плута скроен, из мошенника пошит. Знавали таких!»

Вслед за этим накатывает апатия. Сердце, которое минуту назад колотилось, оскорбленное и униженное, замирает в равнодушном молчании. Усталость последних дней и груз давних ошибок двумя равновеликими гирями повисают на шее, пригибая голову, скручивая тело – не выпрямишься. Уже не хочется загадок с головоломками. При подобном отношении пусть сами распутывают клубок и ловят убийцу.

Сдюжат ли?

Хлопов человечишко мелкий, забубенный. Где ему разглядеть истинный масштаб этого дела. Сейчас нагрубил, сорвал злость за то, что Ковнич приложил на виду у зевак и подчиненных. А дальше от бессилия и обиды будет с тройным усердием добиваться ареста жены полковника. Остальное – побоку, лишь бы удовлетворить мстительную свою натуру. Воистину, если у добра такие бездарные защитники, то не удивительно, что зло процветает!

Пиковый Туз от следователя ускользнет, да и молодые дворяне продолжат отвратительные шалости.

Мармеладов пригладил волосы, которые растрепал налетевший ветер.

А ему-то, лично, какая в том печаль? Немало убийц разгуливает на свободе, веруя в собственную неуязвимость. Не мучаясь угрызениями совести. Эту круговерть не остановить, всех не переловишь. Почитай, половина преступлений остаются без наказания.

Другое дело, что с маскарадами двойной розы можно покончить раз и навсегда. Раздавить скользких жаб в белоснежных манишках, а заодно и василиска поймать, их стараниями порожденного. Не ради того, чтобы помочь Хлопову или г-ну N, со всей полицейской сворой. У него теперь своя охота. Внутренняя ищейка принюхивается и торопит. Беги по следу, пока не остыл!

Часть третья. Шипы двойной розы

XXXI

К баронессе или к Апраксину? Князья живут богато, у них не меньше пяти домов в разных концах Москвы, а у госпожи фон Диц один особняк – здесь, поблизости. Лучше отправиться к ней.

Мармеладов огляделся в поисках наемного экипажа и приметил знакомый цилиндр.

– А ты чего не уехал, Ефимка? Давно же попрощались.

– Шутишь, барин? Вон, какой театр наблюдаю!

– Свезешь на Полянку?

Лихач поерзал на облучке.

– Не серчай, но я туточки задержусь. Интересно же. Того и гляди коротышка пнет кого, или по шее зарядит. А то и приступ у него начнется… поп-лек-си-чес-с-ский. Попы, небось, вывели это слово? Корявое, сложное… Ты скажи незатейливо: кондрашка хватит. Нет, намудрили.

Сыщик не стал подзывать другого извозчика, можно и пешком добраться. Заодно будет время разложить мысли по полочками и подготовиться к сложному разговору. Он шел, не замечая, как солнечные иглы вонзаются под кожу реки, вызывая мурашки на водной глади. Впрыскивают снотворное, чтобы до заката синяя змея успокоилась и затихла. Пересек Балчуг, держась левее от неспешно-пустеющего рынка, двинулся к скрипучему и шаткому мосту, названному в честь святых-целителей Козьмы и Дамиана. Обычно на ходу легче думалось, размеренный шаг помогал сконцентрироваться на решении проблемы. Но теперь Мармеладов так и не сообразил, с чего начать беседу. Зайти издалека, с ничего не значащих сожалений о сгоревшей усадьбе, постепенно приближаясь к главному? Или с порога огорошить двуличную дворянку заявлением: мне все известно, отпираться бессмысленно! Пусть ее щеки побледнеют или зардеются от смущения. Баронесса поднесет ладонь к губам, пытаясь задержать удивленный возглас. В обморок упадет от избытка переживаний, натура чувственная – это еще в театре подмечено… Хотя сначала придется одолеть цербера-привратника и мелкого беса у парадного крыльца. Соврать им про письмо от старой княгини Долгоруковой, которое велено передать лично в собственные руки хозяйки? На слуг такие доводы обычно действуют безотказно.

Но прибегать к обману не пришлось. Здоровяк в ливрее отворил решетку, едва заметив приближающуюся фигуру.

– Явился, не запылился. Заждались тебя ужо!

Дворецкий Карл-Густав тотчас потащил гостя к лестнице на второй этаж.

– Госпожа велела немедленно проводить вас наверх. Да что же вы? Сами вчера хвалились: под ноги смотреть умеете. Ан нет, спотыкаетесь на ровном месте. Сюда! В эту дверь, пожал-л-лте.

Большая комната, узорчатые обои – насыпные, ворсистые, редкой лавандовой расцветки. На российских мануфактурах таких чудес не выделывают. Заграничный товар. Дорогой. Крикливый. Мебель с гнутыми ножками. Орех и красное дерево. Нескромная роскошь, под стать хозяйке дома. Доротея фон Диц надела еще более откровенное платье, чем прошлым вечером. Распущенные волосы, перехваченные тонким золотым обручем, спадали на обнаженные плечи. Увидев вошедшего, баронесса немедленно встала из глубокого кресла, чтобы их глаза оказались наравне.

– Вы живы.

– Удивлены?

– Нет, я поняла, это еще два часа назад, – бесцветный голос, таким обсуждают погоду или другой пустяк, – когда не вернулся слуга, посланный за доспехом.

– И за моей головой.

– Он должен был стрелять лишь в том случае, если вы найдете кирасу. Во время похорон барона мы, надо признать, довольно беспечно оставили ее в башне. Но вчера, после театра, я навещала Ожаровского. Граф предупреждал, что вы опасный человек: излишне догадливый, не в меру наблюдательный и символ двойной розы вам знаком. Легко распознали?

– С большим трудом. Но благодаря этому я многое знаю о вас.

Г-жа фон Диц провела рукой по бедру, приглаживая фиолетовый шелк. Приблизилась и зашептала на ухо сыщику:

– Уверяю, и на сотую долю не представляете. Но сегодня я открою вам историю доспехов маркиза де Сада. Идемте!

– Не спросите о судьбе гонца? Почему не вернулся вовремя?

– Бросьте, зударь. Он не более чем букашка. Раздавили и забудьте.

Она поправила прическу перед большим зеркалом. Стекло, втиснутое в тяжелую бронзовую раму, потускнело от времени. Отражения в нем получались размытые, словно в туман заглядываешь. Эта дымка превратила женщину в фантастическую птицу – она потянулась, вставая на цыпочки, пышные рукава платья затрепетали, как распахнутые крылья. Такие объятия берегут для самых близких людей, но тут угадывалась другая цель. И верно: тонкие пальцы нащупали скрытые пружины слева и справа. Раздался щелчок. Зеркало отскочило от стены и мягко повернулось на шарнире, открывая потайную дверь.