Стасс Бабицкий – Окаянный дом (страница 20)

Шпигунов задумался, но быстро нашёлся:

— Опять же, подозрения от себя отводил. Хотел, чтоб мы именно так и подумали: любовник-то про брошку знал, ergo виноват чужой.

— Ну-у-у, допустим, — передразнил Мармеладов. — А кто тогда пустил слух о замурованной в погребе девице? Ведь эта байка сыграла против Игумнова. Какой человек в здравом уме станет так себе вредить? Нет, здесь явно замешан кто-то ещё…

— Или купец не был в здравом уме! — в голосе Федора звучало самодовольство. — Я разгадал сей ребус. Игумнов упился водкой до такой степени, что совершенно позабыл как убил барышню. Потому и развил бурную деятельность, за розыск Маришки радел… А слух о замурованной девице родился из его пьяного бреда в ресторации. Любой халдей мог услышать, а они те еще сплетники.

Сыщик задумчиво поставил фонарь на земляной пол, обеими руками расправил голубой шёлк платья, закрывая голые колени покойницы.

— Слишком много «если». Все доказательства в этом деле условные. Нет четкого следа, который бы однозначно указал на купца Игумнова, либо на другого виновника, — он поднял глаза на Шпигунова. — Вам хочется поскорее раскрыть дело — для карьерного роста это полезно. Но нельзя торопиться…

— Господин Мармеладов! — холодно оборвал его следователь. — Благодарю за подсказки, но вынужден попросить вас впредь воздерживаться от подобных заявлений. Особенно в присутствии третьих лиц. Вы намного старше меня годами, но я никому не позволю себя поучать! Ведь в этом случае становится заметно, что вы сомневаетесь в моих следственных талантах и в умении вычислить убийцу путем собственных размышлений. Ergo все это крайне вредно для моей профессиональной репутации, — Федор даже ногой притопнул для пущей убедительности, — Надеюсь, я достаточно ясно изложил свою просьбу?

— Кристально ясно. Не оставляя возможностей для иного толкования, — сыщик улыбнулся в темноте. — Но пока в этом погребе нет третьих лиц, и вашей репутации ничего не угрожает, позвольте дать вам последний совет.

— Я вас слушаю.

— Забудьте про это латинское словечко. Ergo… Вам кажется, что употребляя его, вы выглядите умнее. Но это не так.

Юноша поник головой и обиженно засопел, но тут же затаил дыхание. — Глядите… А это что?

Он опустился на четвереньки и схватил один из кирпичей. Поднес к фонарю, чтобы лучше рассмотреть.

— Нет четкого следа, а? Вот вам! Куда уж четче!

На кирпичном боку расползлось неряшливое пятно засохшего цементного раствора, а поверх него виднелся оттиск четырех пальцев и верхней части ладони. Огромной ладони.

Шпигунов ринулся наружу, забыв про фонарь и неоконченный разговор с сыщиком. Выскочил на улицу, щурясь от яркого солнца. У крыльца стоял купец. Двое городовых стерегли его, придерживая за локти.

— …проедем, уточним пару деталей. Для протокола, — увещевал старый следователь. — Чистая формальность.

Молодой следователь молча вцепился в правую руку Игумнова — тот не сопротивлялся, — и приложил к оттиску.

— Совпадает!

— Что это за каменюку вы принесли? — забеспокоился купец.

— Идеально совпадает! Видите? На этом оттиске мизинец слишком короткий. А у вас, Игумнов, как раз одной фаланги не хватает! Давно ли?

— С самого детства. Мне лет шесть было, когда я сунул руку в ткацкий станок. Дурак был, захотелось челнок поймать. Кровищи тогда натекло…

— Вы арестованы! — Шпигунов захлебывался эмоциями, да и как тут не ликовать: первое дело, раскрытое самостоятельно, и сразу такая жуткая и таинственная история. — Ключ от погреба был только у вас, Игумнов. Ладонь по размеру подходит. Мизинец искалеченный. Все указывает на виновность вашу!

— Можно ещё сравнить узоры на подушечках пальцев, — предложил сыщик, глядя на разыгравшуюся сцену с высокого крыльца. — Для пущей уверенности.

— Что за бред, господин Мармеладов?! — нахмурился старый следователь. — Какие еще узоры?

— Я прочёл недавно статью Вильяма Гершеля. Этот англичанин много лет служил в восточных колониях. Однажды заметил, что неграмотные индусы и китайцы вместо подписи окунают в чернила палец и прикладывают к документу. Заинтересовался, стал изучать эти оттиски. Представьте себе, осмотрел тысячу разных следов и не нашёл ни одного совпадения. Из этого Гершель вывел, что линии на кончиках пальцев складываются в особые рисунки, по которым можно опознать человека.

— Глупость редкостная, — усмехнулся Федор. — Неужели вы и впрямь думаете, что полиция будет подобной ерундой заниматься? Нам и так доказательств хватает.

Развернулся на каблуках и горделиво зашагал к казенной карете. Нечипоренко кивнул городовым.

— Уведите арестованного. Потом тело из погреба вытащите. Чего же ей, бедняжке, не упокоенной лежать, — он перекрестился и вздохнул. — А сбежала бы, девонька, от старого ревнивца, жила бы долго и счастливо. На балах бы танцевала.

— Вот уж вряд ли, — возразил сыщик.

— Как это понимать, сударь? Федя — следователь цепкий, хоть и не имеет богатого опыта. Ежели он утверждает, что оттиск на кирпиче обличает Игумнова, то я ему верю. А вы не верите?

— Нет. Теперь я окончательно убедился, что именно этот оттиск на кирпиче купца и оправдывает.

Нечипоренко присвистнул.

— Эвон как! Может вам известно, кто убийца? Так скажите уж. Уважьте старика.

— Простите, не имею привычки обвинять кого-то без четких доказательств.

— Понимаю, в чей огород камешек. Хе-хе-хе… Что же, воля ваша. Ищите свои доказательства, — старик любезно поклонился на прощание. — А Николаю Васильевичу придётся пока в холодной посидеть.

Мармеладов вернул поклон.

— Это не беда, если невиновного на одну ночь в арестантскую запрут. Беда будет, если безжалостный душегуб избежит наказания.

— Ну и дом себе отгрохал этот стервец! — визгливый голос раскатился по всей Якиманке. — Не дом, а пряник.

Мармеладов оглянулся. Из полицейской кареты выпрыгнул Федор Шпигунов. Подал руку высокой некрасивой женщине, одетой богато, но безвкусно. Она замерла на ступеньке, придирчиво осматривая красно-белые хоромы.

— Изнутри, поди, сплошной изюм и патока? Надобно взглянуть.

Волосы ее чуть тронула седина, однако судя по глубокому декольте платья, женщина продолжала молодиться. Она поднялась на крыльцо, где сыщик беседовал с кучером. Окинула обоих презрительным взглядом и замахнулась на двустворчатые двери. Постучать не успела — швейцар раскрыл их как всегда вовремя.

— Чего изволите?

— Войти хочу.

— Это Варвара Платоновна Игумнова, — подскочил с пояснениями Федор. — Законная супруга Николая Васильевича.

Он сделал особенное ударение на слове «законная» и махнул рукой, мол, отойди с дороги. Швейцар покачал головой:

— Простите великодушно, но хозяин не велел пускать в этот дом свою законную супругу, ни при каких условиях.

Губы купчихи сжались в тонкую линию.

— Хозяина твоего вчера арестовали по обвинению в убийстве. Мне об том телеграмму прислали и я сразу приехала из Ярославля. Игумнов на каторгу пойдет, как Бог свят. Значит, теперь я здесь хозяйка. В сторону, мозгляк!

Швейцар не дрогнул. Выпятил челюсть, расставил ноги пошире. Приготовился стоять до конца. Но тут за его спиной возник дворецкий.

— П-проходите, Варвара…

— Платоновна. Так-то лучше. А ты мне нравишься. Весь такой сахарный, что ажно липнешь. Понимаешь, откуда ветер дует, — она потрепала дворецкого по щеке и огляделась по сторонам. — Да уж, чистый пряник… Где тут столовая?

— Наверх по лестнице, — старый следователь вышел из кареты последним и насилу догнал остальных.

— Чаю подай туда! — указательный палец больно ткнул дворецкого в лоб. — Калачей и баранок.

— Водочки бы, — подсказал Нечипоренко. — Анисовой бы. Мы же здесь не по службе-с.

Но Игумнова проигнорировала просьбу.

— Конфекты неси, — добавила она. — А то с дороги умаялась.

— С-слушаюсь.

Полицейские пошли следом за купчихой. Мармеладов, помедлив пару мгновений, тоже поднялся по лестнице. В столовой лакеи суетливо накрывали столы, резали пироги на широкие ломти. Самовар распалился до предела, шипел и плевался горячим паром. Купчиха тоже кипела, но совсем по другой причине.

— …брешет направо и налево, что сам всего добился. Куды там! Мануфактуру строил ещё Затрапезнов, вот то был великий купец. Всю империю в свои ткани одел — от царской семьи до голозадых крестьян. Парусину какую делал. Скатёрки, салфетки. Канифас! А муж мой — никчемный коммерсант. Фабрики в наследство получил. Пришёл на все готовое… Единственный цех, который самолично открыл в молодости, развалился два года назад. Не умеет он на века строить. Вот и семью тоже…

Она заплакала, скрывая лицо в белоснежном платке.

— Вы несправедливы к Николаю Васильевичу. Нет, я понимаю. Понимаю прекрасно, что вы смотрите через призму, — Нечипоренко замялся, подбирая слова, — загубленных отношений… Но ежели взглянуть не предвзято, хотя бы на этот особняк. Сумел ведь построить, без преувеличения скажу, украшение всего Замоскворечья. Хоть у него и дурная слава.

— У муженька-то моего? Не удивительно!

— У дома.

— А чегой-то? — Игумнова покрутила головой. — Хороший дом. Нравится мне все больше и больше. Ну, давайте уж почаевничаем!

Мармеладов первым откликнулся на это приглашение, уселся во главе стола и с хрустом отколол щипцами изрядный кусок от сахарной головы.