Стасс Бабицкий – Окаянный дом (страница 22)
— Есть. Хотя и не столь очевидный.
Мармеладов встал из-за стола, прошелся по комнате и уселся на подоконник.
— Вы же помните, как в это самое окно всунулся зодчий Бориска? Убийцы пошли тем же путём — со двора, по приставной лестнице. После заката это можно сделать незаметно. Фонарей на той стороне нет.
— Убийцы? Вы сказали именно так: у-бий-цы?! — переспросил Нечипоренко. — То есть Варвара Платоновна не в одиночку все это вот…
Сыщик откинулся назад, удерживаясь руками за подоконник. Выглянул, стараясь остаться незамеченным со двора. Потом спрыгнул, вернулся к столу. долил в свой стакан кипятку, отхлебнул чаю и, словно спохватившись, ответил:
— Без сообщника такое убийство женщине совершить невозможно. Даже очень сильной женщине. Сами представьте. Нужно оттащить бесчувственную соперницу с погреб. Потом туда же принести кирпичи, замешать цемент… Да вы посмотрите на ее пальцы — чистые, ухоженные. Без единой царапины. Нет, сообщник у госпожи Игумновой был наверняка. Причем в этом самом доме.
— Кто-то из слуг, — старый следователь хлопнул по столу, чайные блюдца подпрыгнули и зазвенели.
— Может быть, дворецкий? — предположил Фёдор, уже не сомневавшийся в виновности купчихи. — Слишком быстро он сдался под напором.
— А кто бы не сдался, когда такой таран надвигается? — хмыкнул Мармеладов. — Вы тоже поспешили Варвару Платоновна из участка побыстрее спровадить и даже до Якиманки подвезли. Нет, дворецкий в сообщники не годится. Трусоват и к тому же белоручка, у него даже ногти бархоткой отполированы. Вряд ли он сумел бы так ровно уложить кирпичи в погребе. Да и раствор замешать под стать тому, на котором застыл отпечаток… Это мог сделать лишь один человек — новый архитектор, нанятый купцом.
— Бориска? — ахнул Нечипоренко.
— Он самый, — кивнул Мармеладов. — Сегодня утром кучер рассказал мне, что в ресторан «Яр» к Игумнову приезжал только зодчий. Дважды наведывался: в первый раз взять денег на какие-то отделочные работы, а в другой раз, чтобы сдачу вернуть.
— То есть сначала украл ключ, — мрачно подытожил Шпигунов, — а во второй приезд подбросил обратно.
— По всему выходит, что так.
— И как сподобился на такое? — спросил старик. — Неужто ради денег? А строил из себя бессребреника.
— Дело тут вовсе не в деньгах, — сыщик пристально посмотрел на Игумнову. — Признайтесь, Варвара Платоновна, он ведь ваш любовник?
Купчиха подняла заплаканное лицо, от рыданий ее грудь ходила ходуном.
— А чем я хуже мужа? Ему, значит, можно заводить шашни с молодухой… А мне… А я… А он…
И вдруг сорвалась с места, бросилась к окну:
— Боря! Боренька! Беги, хороший мой! Спасайся! Им все известно.
Шпигунов ухватил ее за талию и силой усадил в кресло.
— Что вы себе позволяете, госпожа Игумнова?! Та не отвечала, лишь повторяла сквозь слезы:
— Только бы не поймали! Господи! Господи! Только бы не поймали!
— Ох-ох-ох, ну и закавыка, — проворчал Нечипоренко. — Фёдор, дружочек, приведите сюда этого зодчего. Запишем его показания, а там уж…
— Это будет весьма затруднительно, — Мармеладов взболтал остатки чая в стакане, чтобы допить весь нерастворившийся сахар. — Когда я выглянул из окна, Бориска стоял на лестнице неподалёку. Делал вид, что вензеля на карниз навешивает, а сам прислушивался к нашим разговорам. Уверен, как только купчиха завопила, он спустился и дал стрекача. Хотя, если вы поторопитесь, то ещё успеете перехватить его где-нибудь в ближайших переулках.
Шпигунов высунулся в окно по пояс и попытался дотянуться до лестницы, но та была слишком далеко. А зодчий и вправду улепетывал к дальнему забору.
— Ах ты, чертяка бессребреная! Стой, паскудник! Сто-о-ой!
Молодой следователь побежал по коридору к главному входу, матерясь и выкликая подмогу. Уже на пороге он зацепился за резную фигуру на двери. Модный сюртук затрещал, раздираясь по шву, а Федор взвыл на всю Якиманку:
— Пришибу гаденыша!
Нечипоренко остался подле купчихи, которая перестала рыдать и теперь лишь тихонько взвизгивала от страха.
— Господин Мармеладов, вы такой предусмотрительный человек, все подмечаете и о многом догадываетесь заранее. Это я не в качестве комплимента, вы не подумайте. Скорее, наоборот. Вопросик имеется. Как же это вы проворонили зодчего? Неужели и впрямь дадите извергу сбежать?
— Разумеется, нет! Как только вы приехали, я велел кучеру поставить крепких мужиков у всех выходов со двора и из дома, не пропуская ни единой лазейки. Марина Александровна была хорошей хозяйкой и слуги ее любили. Потому убийцу барыни не упустят.
— Хе-хе! А Федю чего же не остановили? Впрочем, ему полезно побегать. Когда за преступником гонишься, голова маленько остужается. Еще же ведь перед Игумновым извиняться, за оскорбления на вчерашнем допросе. Кто ж знал, что оно так обернется? Хотя да, вы знали…
Купчиха сползла с кресла и встала на колени посреди комнаты.
— Не виноватая я! Борис девку замуровал. Вот вам истинный крест! Я только ударила эту шлюху со зла, да так и бросила. А он, злодей, остальное придумал: и про стену, и про погреб. И слух про замурованную девицу он распускал. Его вяжите, подлеца. А я не виноватая-я-я.
— Бросьте ломать комедию, Варвара Платоновна! Ваши слова смердят сильнее, чем французский сыр в погребе. То, что вы привезли в Москву эту каменюку, — сыщик взял в руки кирпич с отпечатком ладони, — доказывает, что вы заранее планировали убить Маришку, а всю вину свалить на мужа. Теперь оговариваете любовника, чтобы снисхождения суда добиться. Но убедить меня в помутнении мыслей на почве страсти вам не удастся. Я под присягой готов подтвердить, что вы совершили хладнокровное убийство.
Старый следователь посмотрел на Мармеладова с восхищением.
— Душа-человек! И убийство раскрыл, и купца обелил. Да ещё и повод для развода ему даете прекрасный — супруга созналась в неверности при свидетелях. Даже если она разжалобит присяжных и тюрьмы избежит, все одно — развод. Купчина не поскупится, вознаградит по-царски, — Нечипоренко пожевал губами. — Он как узнает, небось, запляшет от радости.
— Вот уж вряд ли. Не сорвись Игумнов в тот вечер, Маришка жива бы осталась, — сыщик опустил кирпич в вазу с шоколадными конфетами. — И этот камень с его души уже никто никогда не снимет.
Люди гибнут за металл
Коренастый незнакомец протиснулся в дверь бочком, пыхтя и отдуваясь. С промокшего насквозь макинтоша стекала вода, а на голове поблескивал рупор от граммофона, надетый вместо шляпы.
— Вы что же, в таком виде шли по улице?! — удивился Мармеладов. — Признаюсь, мне в жизни тоже приходилось носить причудливые головные уборы, но вы с этой трубой меня перещеголяли. Оригинальный способ укрыться от дождя.
— Нет, что вы. От дождя я прячу пластинку, — посетитель высвободил из-под плаща короб, укутанный в клеенку. — Позвольте, я поставлю граммофон? Руки оттягивает, cholera, сил уж нет никаких!
Сыщик посторонился, пропуская нежданного гостя к столу. Тот выдохнул с облегчением и начал разматывать клеенку.
— Не подумайте дурного, я вовсе не сумасшедший. Просто эту чертову штуку не запихнешь в подмышку, вот и пришлось…
Он приподнял золоченую загогулину за уголок, словно цилиндр.
— Дульцкий. Конрад Дульцкий. Звуковой мастер фирмы «Берлинер и Ко». Тысяча извинений за то, что вторгся без приглашения, но… Вы непременно должны это услышать!
Коротышка приладил трубу к граммофону.
— Я не люблю музыку, — предупредил сыщик, с любопытством заглядывая в рупор, расписанный изнутри зелеными листьями.
— Я тоже. Слушать одну и ту же песню по сто раз в день весьма утомительно. Мне ведь приходится лично проверять качество каждой пластинки… Но куда больше раздражают капризы господ артистов!
Дульцкий выудил из жилетного кармана табакерку и вытряхнул на ладонь дюжину серебряных иголок. Выбрал одну, остальные ссыпал обратно в коробочку.
— Третьего дня довелось записывать Шаляпина. Матерь Божья, как он рычит! Иглу сметает в сторону, будто ураганом — такой напор, такая страсть. Несколько заготовок запороли, пока подладились под его чертов бас. Федор Иванович спел четыре арии из разных опер, а под конец, несколько народных песен. Запросил три тысячи рублей за все. Дорого, да. Но кто же откажет самому Шаляпину?!
Он сдул пылинки с черного диска.
— К тому же половину суммы дал Савва Иванович. О, знали бы вы, как он обожает оперу.
— Очевидно, не настолько сильно, раз уплатил лишь половину, — улыбнулся Мармеладов.
— Зато он пригласил нас делать запись в своем доме на Сретенке. В музыкальной гостиной… Гостиная, ха! Это целый театр! Настолько огромный зал, что там даже рояль не сразу в глаза бросается. Рояль! Это вам не безделица. Например здесь, — Дульцкий оглядел комнату сыщика, — рояль точно не уместится… А в гостиной у Мамонтова кресла для публики в пять рядов! И вместо декораций, представьте себе, огромные стеклянные двери распахнуты прямо в цветущий сад. От этой красоты Шаляпин пришел в благодушное настроение и спел просто божественно. Потом уселся к столу, выпил водки и потребовал прослушать записи. Я поставил «Ноченьку». Ах, как трогательно она звучала. Нежно, невесомо… Федор Иванович слушал, склонив голову. До самого конца, до последней протяжной ноты… А потом схватил диск и сломал пополам. Будто бес в него вселился. Кричит: «Врешь! Нельзя такое народу отдавать!» И глазами вращает так жутко! Вторую пластинку сдавил своими ручищами, осколки во все стороны так и брызнули. Остальные в камин швырнул. «Врешь, кочерыжка! Вр-р-решь!» Словно раскаты грома. Словно канонада на поле боя! Мамонтов бросился его успокаивать, а за ним и все семейство. Меня вытолкали взашей, не слушая возражений. Я кричу: «Аппарат верните!» Куда там… Три часа под окнами простоял, пока артист не уехал. Потом только пустили…