Стасс Бабицкий – Окаянный дом (страница 23)
Звуковой мастер вздохнул и начал крутить ручку граммофона.
— Собрал я чемоданы, выгреб осколки из камина. Смотрю, а одна пластинка целехонькая. Повезло, что огня не зажигали, тот день, по счастью, теплый выдался. Не то, что нынешние хляби… Забрал ее с собой, все-таки хоть какая-то память.
— Деньги вам Шаляпин, разумеется, не вернул.
— Ни копейки… Я ему вчера отправил записку с этим вопросом. Он в ответ черкнул: «Я спел великолепно и гонорар заслужил. Не моя беда, что вы так отвратительно сделали свою работу!» И не подписался, szelma. Знает, что его автограф дорого стоит!
— Никогда не понимал, зачем люди покупают автографы знаменитостей, — пожал плечами сыщик. — Положим, для подделки векселей — это еще хоть как-то объяснимо. Но для коллекции… Глупость несусветная. А что же, запись и впрямь ужасна?
— Наоборот! На редкость удачная. Каждый вздох, каждая интонация… На самом деле Шаляпин переживает, что когда его пластинки разойдутся в тысячах копий, никто не купит билет в театр, чтобы послушать оригинал. Многие артисты боятся этого, но они ни в жизнь не признаются… Потому и виноватят мастера… А у меня звук идеальный! Вот, сами убедитесь.
Дульцкий опустил иглу на краешек пластинки. Из трубы послышались хрипы и негромкое шипение, а потом грянул голос:
Поразительно! Шаляпин пел как будто в коридоре, из-за приоткрытой двери, или здесь же в каморке, спрятавшись за плотной ширмой. Так близко, что даже слегка оглушал.
— Признайте, совсем другое ощущение?! — воскликнул мастер. — Гораздо внушительнее, чем со сцены, да?
Мармеладов кивнул, скомкал носовой платок и засунул в раструб, чтобы уменьшить громкость звука.
— Я принес пластинку в мастерскую, положил на стол и до сегодняшнего дня не трогал, — Дульцкий старался перекричать Мефистофеля. — А утром проснулся с мыслью: какого дьявола?! Деньги уплачены и пусть господину артисту это не нравится, но запись мы отправим на фабрику. Только бы она целиком сохранилась! Прослушал раз, другой… И сразу поспешил к вам.
— Что же вы там услышали? — в глазах сыщика промелькнул интерес.
— Нет, вы сами должны определить. Вот сейчас… Сейчас!
Он выдернул платок, знаменитый волжский бас обрушился на Мармеладова:
Голос вознесся в мрачном крещендо, потом возникла секундная пауза — Шаляпин набирал в грудь побольше воздуха, а пальцы аккомпаниатора воспарили, чтобы вонзиться в черно-белые клавиши с новой силой… И тут из граммофонной трубы отчетливо прогремел выстрел.
Дульцкий поднял иголку, обрывая певца на полуслове.
— Вот этот хлопок меня и смутил… Как вы думаете, стрелял кто-то в доме Мамонтова?
— Нет, если бы громыхнуло в доме, вы бы сразу услышали. Прямо в тот же миг. Да и не только вы. Все бы услышали. А что началось бы после этого?
— Не могу знать. Мне прежде как-то не доводилось…
— Так я вам сейчас покажу.
Сыщик достал из ящика стола револьвер и выстрелил в потолок. В коридоре тут же захлопали двери, заголосили бабы и затопали тяжелые сапоги. На пороге появился хмурый дворник.
— Родьён Романыч, эт у вас шум? — он подозрительно огляделся. — Стреляли, штоль?
— Все в порядке, Капитон! Передай хозяйке и остальным, что всем померещилось, — Мармеладов нашарил в кармане серебряный рубль и щелчком перебросил через полкомнаты. — Песни мы тут слушаем. Вот, должно быть, музыкой навеяло.
— Агась, — дворник сноровисто поймал монету. — Музыкой, так музыкой.
Когда он ушел, сыщик повернулся к ошеломлённому гостю.
— Видите, какая чехарда? Стало быть, стреляли снаружи. Либо в саду, либо в доме по соседству. Они же на Сретенке боками трутся, особняком никто не стоит… Дайте-ка еще раз послушать этот звук.
— Невозможно, — замотал головой мастер.
— Почему?
— Видите ли, обычно для записи берут стеклянный диск, смазанный пчелиным воском. Но у меня… Свой секрет. Я смешиваю печную сажу с чернилами и нагреваю, пока не загустеет. Такой состав лучше фиксирует звук… Вы сами слышали!.. Но при этом он ужасно недолговечен. Во время каждого прослушивания тяжелая лапа с иглой процарапывает звуковую дорожку все глубже и глубже. Боюсь, что после следующего раза запись будет совсем уничтожена. А ведь она может еще пригодиться, как улика в суде.
Мармеладов склонился к пластинке и внимательно осмотрел неровные канавки, прочерченные в чернильно-сажевом слое.
— Ну что же, пан Дульцкий, вы завладели моим вниманием. Считаете, что этот громкий хлопок на вашей записи непременно означает преступление?
— Хорошо бы так. Я мечтаю изловить какого-нибудь злодея. Убийцу!
— Мечтаете?
— Конечно! Моя жизнь переполнена скукой. Изо дня в день я брожу среди пыльных шкапов с записями и оттисками. Заполняю бланки заказов для дюжины разных фабрик. Веду бухгалтерский учет. Проверяю качество шеллака, привезенного из Индии.
— Качество… чего? — переспросил сыщик.
— Шеллака. Мы делаем из него пластинки для граммофона.
— Никогда не слышал. Это вещество сродни каучуку?
— Нет, это совсем другое, — покачал головой Дульцкий и пустился в объяснения. — Есть особый вид гусениц, которые живут только в тропических лесах. Они ползают по стволам деревьев, пожирают кору и оставляют взамен капельки своей слюны. Насекомые крошечные, но их миллиарды. В жаркие месяцы деревья покрываются их слюной снизу доверху. Хитрые индусы аккуратно счищают вязкую жижу, вытапливают через парусину и закатывают в бочонки. Везут в Москву. Здесь я их вскрываю и проверяю, чтобы не было никаких примесей… Матерь Божья, знали бы вы, как мне тошно! Эти чертовы червяки плюют из своей Индии прямо мне в душу… Ах, господин Мармеладов! Как бы я хотел хотя бы день, да что там, хотя бы час пожить вашей жизнью, полной загадок и тайн!
— Поверьте, и это надоедает, рано или поздно, — сыщик посмотрел на оконное стекло, исхлестанное струями дождя, и потянулся за плащом. — А впрочем, пойдемте!
— Куда?
— К соседям Мамонтовых.
— Вы серьезно? — Дульцкий задохнулся от восторга.
— Какие уж тут шутки. Мы оба слышали выстрел. Имеем полное право потревожить… Да оставьте вы этот колпак! После заберете.
— Но как же… На улице дождит.
— Ничего, поедем в закрытом экипаже.
Сыщик поднял револьвер к потолку и спустил курок.
— Снова-здорово! Чегой шумите-то, Родьён Романыч?! — рявкнул запыхавшийся дворник. — Добрых людей пужаете…
— Раздобудь-ка нам, добрый человек, коляску с козырьком. Да поживее! — скомандовал Мармеладов. — Пан Дульцкий, на сей раз рубль за вами.
Трехэтажный дворец Мамонтова выглядел словно купеческий недоросль в люстриновом кафтане, сытый и лоснящийся, повалившийся на перины для послеобеденной дремы. Небольшой домик, притулившийся справа, казался рядом с ним босоногим бродяжкой, клянчащим у прохожих грошик. Фасад местами облупился, окна давно не мыли, а входная дверь скрипела на несмазанных петлях. Столь же противным был и голос старого слуги:
— Чего надобно?
— Хозяева дома? — спросил в ответ Мармеладов, переступая порог.
— Куды прёшь?! — лакей попытался захлопнуть дверь, но сыщик навалился плечом, не позволяя этого сделать. — Обождите, сперва доложу.
— А нам что же, прикажешь под дождем мокнуть? — возмутился Дульцкий, врываясь в дом. — Впусти гостей, cham, и докладывай, сколько влезет.
— Ишь, шустрец какой, — старик вцепился в загривок коротышки неожиданно сильными пальцами. — Не положено!
На шум из боковой комнаты вышла миловидная женщина лет тридцати.
— Яким, кто там?
Звуковой мастер потянулся к шляпе, чтобы галантно приподнять ее, но тут же вспомнил, что на нем нет головного убора. Он смутился и забормотал:
— Тысяча извинений, драгоценная пани, за то, что вторгаемся без приглашения, но обстоятельства… Мы к вам с вопросом… Точнее по делу. Не знаю, как начать…
— Входите, господа. Не держать же вас, и вправду, на улице.
Под неодобрительное ворчание слуги, они сбросили мокрые плащи и прошли в скромно обставленную гостиную. Мебель здесь была самая дешевая, обои на стенах без узора, да к тому же заметно выгоревшие. Вместо абажура — конус из бумаги, расписанный акварелью. Даже в свои лучшие годы эта комната не выглядела уютной, теперь же в ней поселилась беспросветная тоска.