Стас Самойлов – Маттиола (страница 4)
Дверь была заперта на оба засова, я проверял лично. Никто не мог проникнуть внутрь.
Никто.
И тогда скрежет сменился тихим, едва слышным стуком. Не грубым ударом, а почти вежливым постукиванием.
И следом за ним – голос.
– Папа?
Голос Лизы.
Словно обожженный, я сорвался с дивана и прижался к стене рядом с дверью в коридор. Кровь стучала в висках, мешая думать.
– Папа, открой, пожалуйста. Мне страшно.
Голос был ее. Тот самый тембр, те самые интонации. Но в нем было что-то чужеродное. Слишком ровное, слишком настойчивое. Не детский испуг, а требование. И металлический подтон, холодная стальная нить, пронизывающая каждое слово.
– Там кто-то есть, папа… Я слышу. Открой, пусти меня к себе.
Ложь.
Она была в своей комнате. Заперта. В безопасности. Я сам задвинул засов. Это не могла быть она.
Но голос… Голос был ее.
– Папа, я боюсь… – голос дрогнул, но эта дрожь показалась наигранной, слишком идеальной, как у актера в плохой пьесе.
Я молчал, вжимаясь в стену, чувствуя, как пот стекает по спине ледяными ручейками.
– Алексей. – Голос внезапно стал тверже, взрослее. В нем не осталось и следа испуга. Только плоская, безжизненная настойчивость. – Открой дверь. Сейчас же.
Это была уже не просьба.
Приказ.
Мне нужно было видеть, нужно было убедиться.
На цыпочках, затаив дыхание, я подкрался к массивной двери, в которой был старый, советский глазок. Я медленно, боясь выдать себя малейшим шорохом, приник к нему.
Коридор был погружен во мрак, но из прихожей падал бледный лунный свет. В этом призрачном сиянии стояла она.
Лиза.
Она была в своих пижамных штанах и футболке, босиком. Ее руки висели вдоль тела, пальцы были слегка согнуты, напряжены, а голова была склонена набок, будто она прислушивалась к чему-то внутри моей комнаты.
И ее лицо… Кожа на нем была чистой. Никаких красных пятен, никаких узоров. Совершенная, бледная маска.
Но глаза…
Ее глаза, всегда такие живые, яркие, полные то гнева, то тоски, теперь были чужими. Белесыми. Молочно-мутными, как у слепой. В них не было ни зрачка, ни радужки, лишь мертвенная, опаловая белизна, отражающая лунный свет. Они были широко открыты, не моргая, уставившись прямо на мою дверь.
Она не видела меня через глазок. Она просто смотрела. Смотрела тем взглядом, который не предвещал ничего человеческого.
Я отшатнулся от двери, зажав рот рукой, чтобы не закричать. В груди все перевернулось, мир поплыл.
Нет.
Только не это.
Только не она.
Все эти годы я боялся за нее. Охранял ее. Защищал от внешней угрозы, от чужих Маттиол. И никогда, ни на секунду, не допускал мысли, что угроза может прийти изнутри.
Что она… что мой ребенок…
– Папа… – ее голос снова послышался за дверью, но теперь в нем не было и тени притворства. Он был низким, сиплым, почти рычащим. – Я знаю, что ты там. Я тебя чую.
Она ударила ладонью в дверь. Не кулаком, а именно открытой ладонью. Глухой, влажный звук, от которого содрогнулся весь косяк.
– Выйди. Поиграем с тобой, папочка.
В ее голосе прозвучала утробная, хищная усмешка.
Осознание произошедшего, пробилось сквозь стену отрецания.
Засов на ее двери не был сломан. Она открыла его сама. Изнутри. Потому что в эту ночь моя дочь…
Моя Лиза, стала монстром, которым когда-то был я.
И она пришла за мной.
Осада
Оглушительный удар ладони о дверь заставил вздрогнуть не только косяк, но и всё моё существо. Я отпрянул вглубь гостиной, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Это был не просто звук. Это было объявлением войны.
Войны, которую я был обречён проиграть.
– Выйди, папочка, – её голос визжал, как пила по металлу. – Скучно мне одной. Давай… поиграем.
Второй удар. Уже не ладонью, а чем-то тяжелым и металлическим. Она нашла монтировку? Лом? Я не оставлял ничего подобного в ее комнате. Значит, она была в кухне. Или в мастерской. Она методично обыскивала квартиру. Охотилась.
Я метнулся к дивану и с силой втянул его к двери, создавая дополнительную преграду. Дерево и металл могли выдержать, но мои нервы – нет.
И вдруг стук прекратился.
Тишина, наступившая после, была еще страшнее. Я прильнул к двери, пытаясь услышать хоть что-то.
Дыхание?
Шаги?
Ничего. Только бешый стук собственного сердца.
И тогда из-за двери донесся новый звук. Тихий, прерывистый. Всхлипы.
– Папа… папа, прости меня… – это снова плакал ребенок. Трехлетняя Лиза. Тот самый голосок, который когда-то звал меня из своей кроватки. – Мне так страшно… Там кто-то ходит… Я не хочу быть одна…
Сердце мое сжалось, слезы выступили на глазах. Это была она. Настоящая. Испуганная. Она прорвалась сквозь ту дрянь, что овладела ею.
– Открой, папа, пожалуйста… просто посиди со мной…
Рука сама потянулась к засову. Инстинкт отца, выжженный годами вины и гиперопеки, требовал защитить её, утешить.
Но я вовремя увидел их. Ее глаза. Мертвенно-белые, бездушные.
Это ловушка.
Я замер, прижав ладонь к холодному металлу засова, и просто слушал этот душераздирающий плач. Каждый всхлип вонзался в меня острее любого ножа.
Плач стих так же внезапно, как и начался.
– Алексей.
Я замер. Это был голос Маши.
Тот, каким он был десять лет назад. Я впервые слышал его с той ночи.
– Милый, открой. Это я. Все в порядке. Это был просто кошмар.