Стас Самойлов – Маттиола (страница 3)

Воздух выстрелил из моих лёгких. Вопрос, который я задавал себе каждые полгода. Вопрос, от которого я бежал, как от огня. И вот он прозвучал из её уст. Спокойно, почти бесстрастно, но каждый слог был отточен как бритва.

Я попытался что-то сказать, найти слова утешения, уверения. Но язык прилип к нёбу. Что я мог пообещать? Я был самым ненадёжным звеном в этой системе безопасности. Я был минным полем, по которому мы вынуждены были ходить каждый день.

– Я… я проверю всё ещё раз, – пробормотал я, отвернувшись и выходя из кухни.

Я не пошёл проверять двери. Я почти бегом зашёл в ванную, щёлкнул замком и уперся руками в раковину, пытаясь перевести дух. В глазах стояли тёмные пятна.

«А если ты?»

Я рванул рубашку на груди, сдирая пуговицы, и впился взглядом в своё отражение в зеркале. Бледное, испуганное лицо, влажные волосы на лбу. Водил руками по шее, по груди, по животу, задирал рукава, крутился перед зеркалом, вглядываясь в каждую родинку, каждую родинку, каждое пятнышко на коже.

Ничего.

Чистая, бледная кожа, покрытая каплями холодного пота. Ни намёка на те кроваво-красные узоры.

Я сжал раковину так, что костяшки побелели.

Кто я?

Надёжный защитник?

Или спящий убийца, тикающая бомба в сердце собственного дома?

Я не знал. Никогда не знал. И это незнание было хуже любой уверенности.

Из-за двери донёсся её голос, тихий и усталый:

– Всё, я пошла. Уже поздно.

Я не ответил. Я просто стоял, глядя в глаза своему отражению, пытаясь разглядеть в них того незнакомца, который мог проснуться завтра ночью. И самое страшное было то, что я его не видел. Он был невидим. Он был частью меня. И в субботу, с восходом луны, он мог снова выйти на охоту.

Первый колокол

Последние минуты перед закатом тянулись, как раскаленная смола. Мы сидели в гостиной, не глядя друг на друга, поглощенные тягостным ожиданием. Телевизор был включен для фона, но звук мы убавили до шепота. Диктор с слишком спокойным лицом повторял заученные фразы о «введении особого режима» и «рекомендациях оставаться в помещениях».

Мы оба знали, что это за режим. Мы жили в нем уже десять лет.

В шесть вечера привычные передачи прервались. На экране появился герб города, а из динамиков донесся ровный, безжизненный голос, который все мы боялись услышать:

«Внимание всем радиостанциям. В связи с наступлением календарного полнолуния, в городе вводится комендантский час. Настоятельно рекомендуется всем гражданам незамедлительно проследовать к местам проживания и не покидать их до семи часов утра. Повторяю…»

Голос продолжал бубнить, но я уже не слушал. Я встал и подошел к окну, раздвигая край шторы.

Улица была мертва.

Ни единой машины, ни одного прохожего. Ни души. Заброшенная детская площадка через дорогу казалась декорацией к постапокалиптическому фильму. Качели слегка покачивались от порыва ветра, и этот скрипящий звук был единственным, что нарушало гнетущую тишину. Окна в соседних домах были темными провалами, первые два этажа укрыты ставнями или забитыми фанерой. Город затаился, замер в предсмертной агонии.

– Пошли, – тихо сказала Лиза.

Ее голос вывел меня из оцепенения. Я кивнул, не в силах вымолвить слова, и мы начали наш последний, отлаженный ритуал.

Сначала мы проверили входную дверь в последний раз. Оба засова, верхний и нижний, были на месте. Я дернул ручку – массивная металлическая дверь даже не дрогнула. Крепость.

Потом мы прошли в коридор, где стояли друг напротив друга, разделенные прочной дубовой дверью с массивным железным засовом. Это была граница. Линия фронта, проложенная посреди нашей квартиры. За ней – бывшая спальня, теперь ее комната-убежище. С моей стороны – гостиная, моя клетка.

Я протянул ей ее рюкзак с припасами. Наши пальцы ненадолго встретились, и я почувствовал, как холодна ее рука.

– У тебя есть вода? Фонарик? – спросил я, и мой голос прозвучал хрипло.

– Да, папа. Все есть.

Она не смотрела на меня. Ее взгляд был устремлен куда-то в пол, в точку между нашими ногами.

– Лиза… – я хотел сказать «прости». Хотел сказать «я люблю тебя». Хотел сказать «не бойся». Но все слова застревали в горле комом. Каждое из них она посчитало бы ложью.

Она, наконец, подняла на меня глаза. В них не было ни ненависти, ни страха. Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость.

Я все проверю изнутри, – сказала она безразличным тоном. – Спокойной ночи.

Она повернулась и зашла в свою комнату. Я услышал, как щелкнул внутренний замок. Она заперлась.

От меня.

Я остался стоять в коридоре, глядя на массивную деревянную панель, которая отделяла меня от дочери.

Мы были заперты. Каждый в своей клетке.

Погасив свет в коридоре, я прошел в гостиную. Комната погрузилась в полумрак, пронизанный лишь бледными лунными лучами, пробивавшимися сквозь щели в ставнях. Я сел на диван, положил руки на колени и стал ждать. Сердце стучало гулко и неровно, отдаваясь в висках.

Сначала ничего.

Только тишина, такая густая, что в ушах начинало звенеть. Я прислушивался к каждому шороху в квартире. К скрипу половиц. К шуму воды в трубах. К тихому шелесту за стеной, где была Лиза.

Потом пришел первый звук извне. Далекий, протяжный крик. Не крик ужаса, а нечто иное – низкий, животный рык, полный ярости и чего-то нечеловеческого. Ему ответил другой, ближе.

Мое дыхание перехватило.

Я вжался в спинку дивана.

Затем завыли сигнализации. Сначала одна, где-то в центре города, потом другая, третья. Их вой сливался в пронзительную, нервную симфонию тревоги.

И наконец, стекло. Где-то через дорогу, с сухим, хрустальным хрустом, разбилось окно. Послышались приглушенные удары, еще один отчаянный крик, на этот раз полный настоящего, чистого страха, и так же внезапно оборвавшийся.

Ночь началась.

Полнолуние вступило в свои права. Где-то там, за стенами нашей хлипкой крепости, уже лилась кровь. А я сидел в темноте, прислушиваясь к этому адскому концерту и к тихому дыханию за стеной, молясь лишь об одном – чтобы эта ночь не пришла к нам в дом. И чтобы та дверь, что разделяла меня с дочерью, осталась закрытой до самого утра.

Ужас изнутри

Время в заточении потеряло всякий смысл. Минуты растягивались в часы, часы – в вечность. Я сидел на диване в полной темноте, прислушиваясь к симфонии ужаса, доносящейся с улицы. Крики уже не были единичными – они то вспыхивали где-то совсем близко, пронзительно и отчаянно, то затихали, сменяясь настораживающим молчанием, которое было еще страшнее. Временами доносился отдаленный лязг металла, глухие удары, словно кто-то пытался выломать дверь в подъезде. Каждый нерв в моем теле был натянут до предела, каждая клетка ждала нового звука, нового подтверждения того, что ад совсем рядом.

Сон в такую ночь был немыслимой роскошью, предательством. Я лишь сидел, уставившись в темноту, и ждал.

Ждал рассвета.

Ждал конца.

И вот, сквозь общий хаос, я различил другой звук.

Ближе.

Гораздо ближе.

Тихий, скребущий звук у входной двери.

Сердце замерло, а потом рванулось в бешеной пляске, отдаваясь гулким стуком в ушах. Я затаил дыхание, вслушиваясь.

Не показалось?

Нет.

Скребущий звук повторился. Медленный, настойчивый, будто кто-то водил когтями по металлу.

Это было не снаружи подъезда.

Это было прямо здесь, за дверью. В нашей квартире.

Но как?