Стас Самойлов – Маттиола (страница 5)

Ледяная струя пробежала по моему позвоночнику. Она копировала её. Меттиола воровала обрывки воспоминаний Лизы и вплетала их в свой ужасный спектакль.

– Посмотри на меня, Алексей. Все хорошо. Я здесь. Я с тобой.

Это был голос, которым она, должно быть, успокаивал ее, Лизу, когда ей снились плохие сны. Голос любви и защиты. И теперь он использовался как оружие.

Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого кошмара, но он проникал внутрь, цепляясь за самые больные струны.

И тогда за дверью раздалось пение. Тихое, неуверенное, детское.

– Спи, моя радость, усни…

Песня, которую Маша пела Лизе. Которую я пытался петь ей после, но у меня не получалось, голос срывался, и мы оба начинали плакать.

Теперь ее пело это… существо. Голосом Лизы, но с абсолютно пустой, механической интонацией. Это было самое кощунственное, что я слышал в жизни.

Образ Маши всплыл передо мной с пугающей четкостью. Не тот, что хранился в памяти, а тот, что я увидел тем утром. Лежащая на полу. Холодная. И, должно быть, в последние секунды своей жизни она смотрела на меня. На того меня, с белыми глазами и окровавленными руками.

И теперь мне стало понятно, до дрожи в коленях, до тошноты в горле.

Вот что она чувствовала. Та самая Маша. Она видела меня, свою любовь, своего мужа, отца своего ребенка. И в этих знакомых глазах она видела не человека, а пустоту. Белую, бездушную пустоту, которая смотрела на нее с хищным голодом.

Я стоял по ту сторону двери. Я был ею. А она – мной.

Это осознание было таким мучительным, таким всепоглощающим, что я чуть не рухнул на пол.

Не хочешь играть? – голос снова сменился, став темным и сиплым. – Ну и ладно. Я тогда сама приду.

Раздался оглушительный удар. Дверь затрещала, и тонкая трещина побежала по дереву рядом с засовом. Потом еще один. И еще.

Я отполз от двери, в самый дальний угол комнаты, прижавшись к стене. Я сжимал голову руками, пытаясь заглушить этот адский грохот и голос, который метался между детским плачем, моими утешениями и ее собственным хищным рыком.

Я не мог выйти. Я не мог причинить ей вред. Но я не мог и слушать, как она ломает дверь, зная, что за ней – мой ребенок, пойманный в ловушку собственного тела.

Между ударами она шептала, прижимаясь губами к замочной скважине, и ее дыхание было ледяным:

– Я знаю, что ты там. Я всегда знала, какой ты на самом деле. И сегодня ночью… я покажу тебе.

Глава 8

Адская симфония за дверью достигла своего апогея. Каждый удар лома или монтировки отзывался в моих костях глухой болью. Дерево трещало и крошилось, металлический засов, казалось, вот-вот вырвется из потрескавшегося косяка. Я видел, как дверь вздрагивает и прогибается внутрь, и с каждым ударом в моей голове вспыхивала одна и та же картина: ее белые, пустые глаза, устремленные на меня, как только эта преграда рухнет.

Я зажмурился, прижимая ладони к ушам, пытаясь заглушить и грохот, и ее голос, который то рычал, то шептал мои же слова. Я был прижат к стене, как загнанный зверь, и единственным спасением казалось позволить ей войти. Может, тогда, увидев меня, это… это что-то внутри нее отпустит ее? Или же она просто разорвет меня на части, и на этом все закончится. В какой-то момент эта мысль показалась почти утешительной.

И вдруг все стихло.

Удар, который должен был последовать, так и не прозвучал. На смену ему пришел новый звук – оглушительный, резкий, заставивший вздрогнуть все мое существо. Не удар по двери. Звон бьющегося стекла. Не где-то на улице. Здесь, в квартире.

Мое сердце провалилось в пустоту. Я медленно, с трудом повернул голову, уставившись на оконные ставни. Они были целы. Стекло…

Стекло разбилось в спальне. В ее спальне.

Через секунду до меня донесся новый звук – низкий, протяжный рык. Но это был не голос Лизы. Это был мужской, хриплый рык, полный такой же нечеловеческой ярости.

И ему ответил другой рык – высокий, яростный, знакомый. Лизы.

Оцепенение мгновенно спало, сменившись леденящим ужасом, от которого кровь застыла в жилах. Кто-то вломился к ней. В ее комнату.

Другой Маттиола.

Но как? Мы жили на четвёртом этаже. Возможно слухи про эволюцию Маттиол правдивы и теперь они могут карабкаться по отвестным стенам. Тогда нас уже ничего не спасёт.

Я ринулся к двери, забыв обо всем, и прильнул к глазку. Коридор был пуст. Но из прихожей, откуда был виден коридор, ведущий в спальню, доносились звуки борьбы. Ошеломляющие, ужасающие звуки. Глухие удары тел о стены, яростное рычание, похожее на драку двух диких зверей, хруст ломаемой мебели и тот самый, леденящий душу, металлический скрежет, который я слышал минуту назад.

Виктор Петрович. Имя начальника, с его бледной сыпью на запястье, всплыло в сознании само собой. Это был он. Он нашел нас. Или нашел ее.

Моя дочь была там. За этой дверью. Не та, что ломилась ко мне, а та, что была где-то глубоко внутри, запертая в собственном теле, пока это чудовище сражалось с другим чудовищем. Сражалось за свою добычу? Или за свою жизнь?

Мысль, холодная и отчетливая, пронзила мозг: Оставайся здесь. Они убьют друг друга. И ты выживешь. Ты будешь в безопасности.

Безопасность. Это слово вдруг показалось самым отвратительным, самым трусливым из всех, что я знал. Я десять лет строил вокруг нее эту безопасность. И вот к чему это привело.

Из спальни донесся сдавленный, хриплый крик. Женский. Ее крик. В нем было не только бешенство, но и боль. Настоящая, физическая боль.

Я не мог оставаться в безопасности. Потому что безопасность – это стены, засовы и тикающие календари. А за этой дверью была моя дочь. Ее жизнь. И неважно, что с ней стало в эту ночь. Неважно, что ее глаза стали белыми, а голос – чужим. Под всем этим была она. Моя Лиза. И никто, никто не имел права причинять ей боль.

Я рванулся к засову. Руки дрожали, пальцы скользили по холодному металлу, не слушались.

– Держись, Лиза! – закричал я, не зная, слышит ли она меня, осталось ли в ней что-то, способное услышать. – Я иду!

С глухим скрежетом засов отъехал.

Я распахнул дверь и выбежал в коридор. Картина, открывшаяся мне, была вырвана из самых темных глубин ада.

В проеме двери в спальню, освещенные лунным светом, лившимся через разбитое окно, метались две фигуры. Виктор Петрович, в разорванной пижаме, его лицо было искажено нечеловеческим оскалом, а кожа покрыта алыми, pulsating узорами. И она. Лиза. Ее белые глаза светились в полумраке фосфоресцирующим блеском. Они сцепились, как животные, – он, пытаясь вцепиться ей в горло, она, отчаянно царапая ему лицо, обнажив зубы в беззвучном рыке.

Он был больше, тяжелее. Он прижал ее к стене, и его пальцы смыкались на ее шее.

Я окинул взглядом прихожую, ища оружие. Что-нибудь. Взгляд упал на массивную дубовую вешалку. Я выдернул ее из креплений и, не раздумывая, ринулся в бой.

– Отстань от нее! – заревел я, вкладывая в крик всю свою ярость, весь страх, все отчаяние последних десяти лет.

Со всей своей массой вешалка в моих руках обрушилась на спину Виктора Петровича.

Отец и дочь

Удар дубовой вешалки по спине Виктора Петровича прозвучал с глухим, костяным хрустом. Он издал не крик, а нечто среднее между стоном и рычанием, его тело дёрнулось, и хватка на шее Лизы ослабла. Он медленно, с нечеловеческой плавностью развернулся ко мне.

Его лицо было неузнаваемым. Черты расплылись в маске чистой, ничем не сдерживаемой ярости. Алые узоры на его коже, казалось, пульсировали в такт бешеному сердцебиению, излучая слабый, зловещий свет в лунных лучах. А его глаза… такие же мутно-белые, как у Лизы, но в них горела бездонная, первобытная ненависть. Он видел во мне не человека, а препятствие. Добычу.

Он бросился на меня, забыв о Лизе. Его движение было стремительным и неестественно резким. Я едва успел отскочить, и его пальцы, сжатые в когти, пролетели в сантиметрах от моего лица. Я замахнулся вешалкой снова, на этот раз целясь в голову, но он ловко увернулся, и дерево со скрежетом ударилось о дверной косяк, высекая сноп щепок.

Из груди Лизы, все еще прислонившейся к стене, вырвался низкий, гортанный звук. Не благодарность и не облегчение. Это было предупреждение. Или угроза. Она выпрямилась, и теперь я видел ее полностью, в ее истинном облике.

Ее пижама была порвана в клочья, обнажая кожу. На этой коже, от шеи до запястий, цвели те же алые, лепестковые узоры. Они были ярче, чем у Виктора Петровича, более изощренными, словно узор паука-кровопийцы. Ее белые глаза, лишенные всего человеческого, были прикованы ко мне. В них не было ни капли узнавания. Только холодная, хищная оценка.

Виктор Петрович снова атаковал. На этот раз он вцепился мне в руку, которой я держал вешалку. Его хватка была стальной. Боль, острая и жгучая, пронзила предплечье. Я закричал и из последних сил ткнул его обломком вешалки в грудь. Тот вонзился, но, кажется, не причинил ему никакого вреда. Он лишь сильнее рванул меня на себя, и его разинутая пасть, полная слюны, устремилась к моему горлу.

И тут сбоку в него впилась Лиза.

Она вцепилась ему в плечо, не когтями, а зубами. Тот дикий, звериный рык, который я слышал из-за двери, теперь оглушал меня в упор. Она была быстрее, яростнее. Она сбила его с ног, и они оба, сцепившись, покатились по полу прихожей, превратившись в клубок ревущих, дерущихся тел.