Стас Самойлов – Маттиола (страница 6)

Я отполз, прислонившись к стене, хватая ртом воздух. Рука немела, по лицу текла кровь из царапины. Я смотрел на эту схватку, и мой разум отказывался верить в происходящее. Я сражался с чудовищем, в которое превратился мой начальник. И мое собственное дитя было другим чудовищем, которое сейчас разрывало его на части.

Виктор Петрович, несмотря на свою силу, явно проигрывал. Ярость Лизы была сконцентрированной, безжалостной. Она обездвижила его, придавив коленом, ее пальцы впились в его горло. Он бился в последних судорогах, издавая хриплые, пузырящиеся звуки.

И тогда она склонилась над ним. Но не для того, чтобы нанести последний удар.

Она замерла. Ее белая голова наклонилась набок, словно она прислушивалась к чему-то. Потом ее рука, с длинными, острыми ногтями, медленно протянулась к его лицу. Она не стала царапать или рвать. Она аккуратно, почти нежно, провела кончиком ногтя по его виску, собрала каплю темной, почти черной крови.

Поднесла палец к своим губам.

И слизнула.

Я застыл, не в силах пошевелиться, смотря на это с отвращением и леденящим душу интересом. Это не было слепым убийством.

Это было… собирательством.

Поглощением.

Затем ее пальцы вцепились в его волосы. Резким движением она вырвала прядь у самого корня. Она сжала ее в кулаке, поднесла к носу, глубоко вдохнула, словно вдыхала аромат. Потом сунула окровавленную прядь в карман своих рваных пижамных штанов.

Все это заняло несколько секунд. Ритуал был завершен. Тело Виктора Петровича обмякло, алые узоры на его коже начали быстро бледнеть и исчезать, как будто жизнь, а с ней и проклятие, покидали его.

Лиза медленно поднялась с колен. Ее белые глаза медленно скользнули по комнате и остановились на мне.

В них не было ничего. Ни ярости, ни удовлетворения. Лишь пустота.

И голод.

Она сделала шаг в мою сторону. Потом еще один. Ее движения были теперь плавными, кошачьими. Она была сыта, но охота, казалось, еще не была закончена. Я был следующей логичной целью в этой пищевой цепочке.

Я прижался спиной к стене, не в силах отвести взгляд от этой твари, которая была моей дочерью. В кармане ее штанов лежала прядь волос моего начальника. На ее губах была его кровь.

И я понял, что мы все ошибались. Все эти десять лет. Маттиолы – это не просто безумные убийцы. В их безумии была своя чудовищная система. Свой ужасающий смысл.

И теперь этот смысл смотрел на меня пустыми глазами моего ребенка и приближался, чтобы собрать свою дань.

Рассвет

Она сделала шаг. Еще один. Между нами оставалось не больше трех метров. Ее белые, бездонные глаза были прикованы ко мне, а пальцы с длинными, острыми ногтями слегка подрагивали, будто уже ощупывали мою плоть. Я видел в них лишь инстинкт. Древний, безжалостный механизм, для которого я был всего лишь очередной целью. Преградой, которую нужно устранить.

И в этот миг что-то внутри меня сломалось. Не страх. Не отчаяние. Нечто более простое и более ужасное – инстинкт выживания. Чистый, животный порыв, не оставляющий места для любви, вины или разума.

Мой взгляд упал на пол. Рядом со мной лежал тот самый монтирок, которым Лиза выбивала мою дверь. Длинный, тяжелый, с заостренным концом.

Я не думал. Рванулся к нему.

Она отреагировала мгновенно, с рычанием бросившись наперерез. Но я был ближе. Мои пальцы сомкнулись на холодной рукояти. Я крутанулся, едва удерживая равновесие, и оказался лицом к лицу с ней.

Она замерла в двух шагах, ее голова склонилась набок. Белые глаза изучали оружие в моих руках. В них не было страха. Лишь любопытство хищника, столкнувшегося с неожиданным сопротивлением.

– Лиза… – выдохнул я, и голос мой сорвался в хрип. – Проснись… пожалуйста, проснись…

Она ответила тихим, булькающим смешком. Это был самый жуткий звук, который я когда-либо слышал.

Потом атака.

Ее движение было молниеносным. Она не побежала, она рванула, оттолкнувшись от пола с нечеловеческой силой. Я инстинктивно выставил монтировку перед собой, как копье.

И она напоролась на него.

Острый конец с глухим, влажным звуком вошел ей в плечо, чуть ниже ключицы.

Она не закричала. Она издала короткий, обрывающийся выдох, больше похожий на удивление. Ее белые глаза расширились, уставившись на металлический прут, торчащий из ее тела. Из раны не хлынула кровь, лишь выступило несколько темных, густых капель.

Она отступила на шаг, и монтировка с противным скрежетом выскользнула из моих ослабевших пальцев, оставаясь вонзенной в нее. Она покачнулась, ее рука беспомощно повисла. Но она не упала. Она снова подняла на меня взгляд. И в ее белых глазах что-то изменилось. Не вернулось сознание. Нет. Это была ярость. Чистая, ничем не разбавленная ярость от того, что ее ранили.

Она снова пошла на меня, уже медленнее, но с еще более страшной решимостью, с торчащим из плеча железным прутом, как какое-то фантасмагорическое существо из кошмара.

Я отступал, пока не уперся спиной в стену. Больше некуда было бежать. Нечем защищаться. Я зажмурился, готовясь к последнему, смертельному прыжку.

Но он так и не последовал.

Вместо этого я услышал глухой удар.

Я открыл глаза.

Она лежала на полу, в нескольких шагах от меня, наконец сраженная болью или шоком. Ее тело содрогалось мелкими судорогами. А за окном… за окном что-то изменилось.

Чернота ночи начала таять. По краю горизонта поползла тонкая, едва заметная полоска пепельно-серого света.

Рассвет.

Я рухнул на колени, не в силах больше стоять. Все тело ломило, рана на руке горела огнем, а в груди была пустота, такая огромная, что, казалось, она поглотит меня целиком.

Я наблюдал, как серая полоса на небе медленно расширяется, становится светлее, приобретает персиковый оттенок. Первый луч солнца, слабый и робкий, пробился сквозь разбитое окно в спальне и упал на пол в прихожей, осветив тело Виктора Петровича и лежащую рядом Лизу.

И тогда я увидел это.

Алые узоры на ее коже, те самые, что называли лепестками маттиолы, начали бледнеть. Сначала они стали розовыми, потом просто красноватыми пятнами, как от аллергии, а затем и вовсе начали растворяться, таять на глазах, словно их смывала невидимая рука. Прут, торчащий из ее плеча – он медленно выходил из плоти, будто его выталкивала наружу здоровая ткань, рана затягивалась прямо на моих глазах, оставляя лишь бледно-розовый шрам.

Последними менялись глаза.

Молочно-белая пелена в ее глазах стала рассеиваться, как туман на утреннем ветру. Я видел, как сквозь нее проступает знакомый цвет – карий, в мелких золотистых крапинках. Белизна отступала, сжималась к центру, пока, наконец, не исчезла полностью, и ее зрачки снова не стали черными, живыми точками.

Она медленно моргнула, потом еще раз, словно пытаясь прочистить зрение. Ее взгляд был мутным, неосознающим. Он блуждал по потолку, по стенам, и, наконец, упал на меня.

Я сидел напротив, на коленях, весь в крови – своей и чужой. Рядом валялся окровавленный нож, выпавший из руки Виктора Петровича во время борьбы. Я даже не помнил, как он оказался рядом с моей рукой.

Лиза медленно приподнялась на локте. Она смотрела на разгром в прихожей, на перевернутую мебель, на кровавые следы повсюду. Ее взгляд скользнул по неподвижному телу Виктора Петровича, застыв на его бледном, безжизненном лице.

Потом ее глаза снова нашли меня. И в них не было ни капли понимания. Только нарастающий, животный ужас.

Она увидела окровавленного отца с ножом в руке. Увидела мертвого человека. Увидела последствия ночи, о которой у нее не осталось ни единого воспоминания.

Ее губы задрожали. Глаза расширились до предела, наполняясь слезами.

И тогда она закричала. Пронзительно, отчаянно, так, как кричат только от самого чудовищного, самого несправедливого горя.

– Что ты наделал?! – ее голос сорвался на визг. Она отползла от меня, прижимаясь спиной к стене, обнимая себя за плечи, будто пытаясь защититься. – Что ты сделал?! Боже… папа… ты… ты его убил?

Я смотрел на нее, на ее чистое, испуганное лицо, на глаза, в которых снова была ее душа, и не находил слов. Как я мог объяснить? Как мог рассказать о том, что настоящим чудовищем в эту ночь была она? Что я лишь защищался? Что этот человек пришел, чтобы убить нас обоих?

Все, что я говорил, было бы для нее ложью. Все, что я мог показать – шрам на ее плече, – было бы лишь доказательством моего безумия.

Я опустил голову, выпустил нож из пальцев. Он с грохотом упал на пол.

А она продолжала кричать, ее рыдания разрывали тишину наступающего утра. Она смотрела на меня не как на отца, а как на монстра. И в этот раз она была права.

Новая реальность

Ее крик застрял в стенах квартиры, превратившись в тихие, надрывные всхлипы. Она сидела, прижавшись в углу, зарывшись лицом в колени, и все ее тело содрогалось от рыданий. Я пытался подойти, сказать что-то, но она лишь вжималась в стену сильнее, и из ее груди вырывался новый визг ужаса.

– Не подходи! Не трогай меня!

Я остановился, чувствуя, как каждая капля ее страха обжигает меня изнутри. Она смотрела на тело Виктора Петровича, потом на меня, и в ее глазах читалось одно: я был убийцей. Безумцем, который ворвался в ее комнату и зарезал невинного человека.

– Лиза, ты должна понять… – начал я, но голос мой был хриплым и чужим.

– Молчи! – она закричала, закрывая уши ладонями. – Я ничего не хочу слышать! Ты… ты убил его! Ты стоишь в крови! И ты пытаешься свалить это на… на них!