Станислав Вторушин – Дым над тайгой (страница 82)

— Он ждет вас уже три часа, Роман Иванович, — сказала Машенька, смущенная, как показалось Остудину, присутствием старика в приемной.

Остудин шагнул к двери кабинета и жестом пригласил незнакомца к себе.

— Садитесь, — сказал Роман Иванович, когда они переступили порог. — Чем могу служить?

Старик, оглядевшись, сел, положил локоть на край стола, внимательно посмотрел на Остудина. Роман Иванович невольно обратил внимание на его глаза, темно-синие, вдумчиво-строгие и печальные. Натолкнувшись на взгляд Остудина, старик сказал:

— Не могли бы вы поселить меня где-нибудь до следующего парохода? — он явно недомогал, его голос звучал глухо и устало.

— А как вы оказались в Таежном? — спросил Остудин.

— Меня сняли с парохода из-за сердечного приступа, — руки старика дрогнули, на них сквозь прозрачную сухую кожу проступали синие жилки. — Я пролежал два дня в вашей амбулатории.

Первым желанием Остудина было снять телефонную трубку и отругать врача. Если человек пролежал у него два дня, неужели он не мог оставить его еще на три? Ведь врач знает, что гостиницы в поселке нет, а общежитие забито до отказа. Но звонить не стал, рассудив, что койка в амбулатории могла понадобиться кому-то другому.

— Откуда вы едете? — спросил Остудин и уже мягче добавил: — Если это, конечно, не секрет.

— Из Надыма, — старик убрал локоть со стола, положил руки на колени.

— И куда? — вопрос прозвучал бестактно, а что делать — должен же он знать, с кем разговаривает.

— В Петроград.

— Вы опоздали на полвека, — грустно заметил Остудин. — Города с таким названием нет с 1924 года.

— Я не менял его названия. Я называю его так, как называл всегда.

Эта фраза насторожила Остудина, и он спросил:

— А что вы делали в Надыме?

Старик достал из кармана пиджака сложенный вчетверо белый носовой платок, вытер глаза и уголки губ и произнес:

— Вы когда-нибудь слышали о пятьсот первой стройке?

— Нет, — признался Остудин и слегка наклонился вперед. Старик говорил очень тихо.

— Сразу после войны у Сталина возникла идея проложить железную дорогу от Воркуты до Берингова пролива вдоль Северного полярного круга. Я строил ее шесть лет.

— Вы сидели?

— Да, — старик качнул головой. — Дорогу строили заключенные.

— А за что вы сидели? — спросил Остудин. — Я спрашиваю это просто так, не для протокола. Если не хотите — не отвечайте.

Старик бросил на Остудина быстрый колючий взгляд, слегка выпрямился и сказал:

— Я — граф. Моя фамилия Одинцов Аполлон Николаевич. В то время было очень просто. Раз граф — значит, агент иностранной разведки, враг советской власти. Ведь я принадлежал к классу эксплуататоров. А этот класс подлежал уничтожению.

Остудин с любопытством и сочувствием смотрел на этого старого немощного человека с тонкими сухими руками, обтянутыми прозрачной кожей, который, казалось, явился сюда из совершенно другого мира — этакий крошечный осколок некогда известного, а может быть, даже знаменитого рода, немало сделавшего для величия России. В его взгляде не было ни зла, ни обиды за то, что сделала с ним советская власть. У Остудина возникло чувство неосознанной вины перед ним. Ему захотелось как можно ближе узнать этого человека.

— Вы ужинали? — спросил он старого графа.

— Откровенно говоря, нет, — ответил Одинцов.

— Пойдемте ко мне. Поужинаем и поговорим.

— Ну что вы? Как я могу вас стеснять?

— У меня большая квартира, и я в ней один. Жена с дочкой уехали в Среднесибирск, вернутся только через пять дней.

Одинцов, помедлив, подхватил рюкзак и поднялся со стула. Сейчас он показался Остудину гораздо плечистее и выше, чем в ту минуту, когда Роман Иванович увидел его в приемной.

На улице было сумеречно и холодно. Ветер гнал с севера тяжелые тучи, предвещавшие нудные затяжные дожди. Лето кончалось, и Остудин подумал о том, что жена поступила мудро, захватив дочку с собой. В Среднесибирске она продлит ей лето на целую неделю. И тут же мысли перескочили на графа. «Каким образом этот человек умудрился пережить шестьдесят два года советской власти? Сколько же ему лет? Восемьдесят? А может быть, больше?» Он посмотрел на графа, стараясь на взгляд определить его возраст. Одинцов заметил это и спросил:

— Что вы меня так рассматриваете?

— Пытаюсь отгадать, сколько вам лет, — откровенно признался Роман Иванович.

— Восемьдесят четыре. Трудно поверить, что мог дожить до этого возраста? — Одинцов со вздохом остановился, снял рюкзак с плеча и взял его в руку.

— Давайте его мне, — сказал Остудин, решительно забирая у графа рюкзак. — Восемьдесят четыре это, конечно, возраст. Тем более что жили вы не на курорте.

— Очевидно, все дело в здоровой наследственности, — заметил Одинцов.

— Ну, вот мы и пришли, — Остудин показал рукой на калитку.

Он провел графа в дом, показал комнату, которую отдавал в его распоряжение.

— Располагайтесь, — сказал Остудин, кивнув на диван. — Если устали, можете прилечь. Давно болит сердце?

— С четырнадцатого года, — сказал Аполлон Николаевич. — Но так, как в этот раз, — впервые.

— А почему именно с четырнадцатого? — не понял Остудин.

— В четырнадцатом император начал войну с Германией. Это было началом конца.

— Смотря для кого.

— Для России.

— Вы до сих пор жалеете о том, что произошло? — спросил Остудин и тут же добавил: — Я не имею в виду вашу личную судьбу. Я имею в виду Россию.

Одинцов остановился посреди комнаты, посмотрел на Остудина, задумавшись, и вздохнул:

— Это сложный вопрос. На него так просто не ответишь. Россия многое приобрела, но и потеряла немало.

— Эта комната в вашем распоряжении, — сказал Остудин. — Отдыхайте. А я пойду посмотрю, что у нас есть на кухне.

Он заглянул в холодильник, но там, кроме нескольких консервных банок, ничего не было. Правда, в морозильнике лежали пельмени, которые он два дня назад принес из столовой. Пельмени выручали, когда они с Ниной были заняты и приготовить обед не было времени.

— Аполлон Николаевич, как вы смотрите, если мы поужинаем пельменями? — крикнул Остудин, закрывая холодильник. — Откровенно говоря, кроме них, у меня ничего нет.

— Ну что вы? — удивился Одинцов. — Пельмени — это царская пища.

— Неужто царь их тоже ел? — засмеялся Остудин, наливая в кастрюлю воду.

— А вот представьте, ел, — голос графа слегка дрогнул. — У отца было имение под Тверью. И однажды государь по пути из Петрограда в Москву остановился у нас. Он не любил Москву и всегда ездил туда с неохотой. Наши повара приготовили ему пельмени. Он их очень хвалил.

— Вы видели царя? — искренне удивился Остудин. — Как он выглядел?

— У него было приятное лицо, — граф вышел из комнаты на кухню и, окинув ее взглядом, присел на стул около стола. — Высокий лоб. Небольшая квадратная борода. Мне запомнились его голубые глаза. У государя был пронзительный и одновременно очень добрый взгляд. Десять лет назад я видел его предсмертные фотографии. Думал, что он будет выглядеть на них сломленным. Ведь он знал, что его ожидает... Но государь не показался мне человеком, думающим о смерти.

— Где вы их видели?

— В Тобольском музее.

— Неужели там есть экспозиция? — удивился Остудин.

— Ну что вы? — развел руки Аполлон Николаевич. — Кто же сегодня выставит на обозрение фотографии государя?

— Это же музей, — заметил Остудин. — Речь идет о нашей истории.

— А знаете, сударь, то, что вы сейчас говорите, свидетельствует о непреклонной истине: историю нельзя переделать. Даже если кто-то стремится к этому. Она все равно расставит все по своим местам.

В кастрюле закипела вода, и Остудин пошел к холодильнику за пельменями. Пока они варились, он накрыл на стол. Открыл две банки рыбных консервов и насыпал в тарелку моченой брусники, которой его угостил вчера Кузьмин.

— Как вы относитесь к коньяку? — спросил Роман Иванович, доставая из кухонного стола бутылку.