Станислав Вторушин – Дым над тайгой (страница 83)

— Разве что наперсток, — ответил Одинцов.

Остудин налил коньяк в рюмки и сказал:

— Ну что ж, Аполлон Николаевич, за знакомство. Я рад, что мы встретились.

— На Руси, наверное, никогда не переведутся гостеприимные люди, — заметил граф. — Это наша национальная черта.

Остудин выпил, закусил коньяк брусникой, положил пельменей в тарелку графа, затем себе. Ему хотелось расспросить Аполлона Николаевича о многом, в первую очередь об императорской России, о которой ничего не знал, но сегодня он решил не докучать ему. Спросил только о том, что вертелось на языке:

— Скажите, Аполлон Николаевич, а почему прекратили строить эту дорогу? Ведь сейчас она бы сэкономила стране огромные деньги. Мне кажется, ее так или иначе придется строить.

— Вышла амнистия тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, — граф тоже зачерпнул из тарелки бруснику. — Дорогу строили двести двадцать тысяч заключенных. Двести четыре из них освободили.

— Неужели там сидело столько людей? — с сомнением произнес Остудин.

— Это только на одной стройке, — сказал граф. — Сколько их было по стране, знает один Господь Бог. Да и освободили лишь тех, кто дожил до этого. Не меньше покоится в тундре, в безымянных могилах. И никому там ни памятника, ни простого креста.

Оба замолкли, думая каждый о своем. Аполлон Николаевич, очевидно, вспомнил тех, с кем судьба свела его в лагерях и кого уже не было. Остудин подумал о том, какую огромную цену заплатил народ, строя новое государство.

Молчание затянулось. Остудин наполнил свою рюмку, чокнулся с графом:

— За все хорошее в нашей жизни. Я оптимист и верю в светлое будущее.

Граф странно посмотрел на него, опустил голову и молча принялся за пельмени. Остудин только сейчас разглядел, насколько он был стар. Кожа на лице казалась мертвой, на подбородке и шее свисала складками, будто жила отдельно от тела. Когда Одинцов поднимал рюмку, его рука слегка дрожала. Было видно, что он сильно устал. Остудин не стал больше утомлять его расспросами, а сам граф на разговор не напрашивался. Ужин закончили молча. Роман Иванович достал из шкафа чистый комплект белья, застелил постель и пригласил гостя:

— Аполлон Николаевич, отдыхайте.

Одинцов разделся и лег. Остудин погасил свет и прошел в свою комнату. Но уснуть не мог долго — не давала покоя судьба этого человека. До него только сейчас дошло, что одной из главных задач революции было полное уничтожение всех людей, имеющих дворянское происхождение. «А в чем была их вина?» — думал Остудин. Но ответить на этот вопрос не смог.

Когда он встал утром и выглянул из комнаты, граф был уже на ногах. Он сидел у стены и смотрел в окно.

— Что вам не спится, Аполлон Николаевич? — спросил Остудин, направляясь к умывальнику. — Служебных забот нет. Отдыхали бы себе в удовольствие.

— Мне на новом месте всегда спится неважно, — повернувшись к нему, ответил граф. — А тут еще донимали кошмары. Снились родители.

— Что же в этом кошмарного? — удивился Остудин.

— Их закололи штыками. Мой старший брат был офицером царской армии. Отлеживался дома после тяжелого ранения на фронте. Когда его пришли арестовывать, родители попытались преградить дорогу чекистам. Чекисты убили всех, — Одинцов сцепил пальцы рук, обхватил ими колено. — Я приехал из Петрограда, где скрывался у знакомых, и пришел домой под утро. Дом был разгромлен. Многие окна выбиты, двери раскрыты настежь. Всюду валялось битое стекло и пахло смертью. Я понял, что случилось непоправимое. Но все же вошел в гостиную. Отец и мать лежали на полу, заколотые штыками. Пол залит кровью и пробит в нескольких местах. Мать лежала на боку, подвернув руку под голову. Платье ее было порвано в пяти или шести местах — там, где наносились удары. Отец лежал на спине, карманы его брюк были вывернуты… В другой комнате у подоконника лежал старший брат — двадцативосьмилетний граф Дмитрий Одинцов, штабс-капитан русской армии, отказавшийся служить большевикам. Окно с выбитыми стеклами было раскрыто настежь. Очевидно, брат пытался бежать, но его настигла пуля. Она попала в шею. Потом его добивали прикладом, размозжив голову. Я прикрыл Мите глаза, они почему-то были у него открытыми. Перелез через подоконник и, скрываясь за кустами, пошел к железнодорожной станции. Убийство, вероятно, произошло днем, кровь на полу и одежде уже высохла. Что случилось с двумя моими сестрами — я не знаю.

«Да как же он живет? — подумал Остудин. — У него, что ни воспоминание, то сплошная боль. Разве можно одному человеку вынести это?» Он посмотрел на графа и спросил:

— Скажите, Аполлон Николаевич, а зачем вы едете в Ленинград?

— В Петроград, — поправил граф. — Хочу умереть там.

— Но ведь у вас ни родных, ни знакомых...

— Похоронит церковь. Хочу быть отпетым, как всякий православный христианин. Здесь и отпеть некому.

— А почему вы выбрали такой длинный путь?

— Захотелось еще раз увидеть, что стало с Россией.

Остудин смотрел на графа и думал, что несмотря на шестьдесят лет, прошедших после революции, этот человек живет по принципам, заложенным в нем еще до нее. Он заботится о душе и загробной жизни.

Остудин вскипятил чай, пригласил графа завтракать. Уходя, сказал:

— Чувствуйте себя, как дома. В час дня я приду, пообедаем вместе. Обед я беру на себя.

В этот день, о чем бы ни думал Остудин, мысли его возвращались к графу. Роману Ивановичу даже казалось, что надо бы уговорить Одинцова остаться. Путешествие, которое он выбрал, не для людей его возраста. Ведь сняли же его с парохода в Таежном. Могут снять в Колпашево, Новосибирске или еще где-нибудь. Дорога до Ленинграда, или Петрограда, как он его называет, слишком далека. Чтобы ее преодолеть, нужно здоровье. А у графа его нет.

Но подумав об этом, Роман Иванович приходил к выводу, что удерживать Одинцова нет нужды. Во-первых, его негде оставить. Ведь, кроме квартиры, нужен еще уход. Ничего этого в поселке нет. Да если бы и было, разве разрешил бы тот же Казаркин жить в Таежном графу? Ведь он для него и до сегодняшнего дня враг советской власти. А во-вторых, раз уж Одинцов решил проделать такой путь, может быть, Господь Бог поможет ему в этом? Ведь он пытается добраться до Петрограда только затем, чтобы помолиться в храме.

В обед Одинцов продолжил разговор, начавшийся утром.

— Вас интересует, почему я избрал такой длинный маршрут? — спросил он и грустно улыбнулся. — Когда подводишь итог своей жизни, на многие вещи начинаешь смотреть по-другому. Большевики создали мощнейшее государство. Они возродили империю, с которой считается весь мир. Своими методами, но возродили. Сталин был величайшим государственным деятелем. В истории России его можно сравнить разве что с Петром Великим. Но военная мощь — это только половина государства. Вторая половина — это повседневная жизнь народа и его историческая память. Я не знаю сегодняшней России и поэтому выбрал несколько мест, на которые хотел бы посмотреть. Первое из них — Березово.

— Почему именно Березово? — удивился Остудин.

— Березово — это история России. Там нашел свой конец сподвижник Петра Великого святлейший князь Меньшиков, там похоронена его младшая дочь. Мне захотелось увидеть, как относятся люди к своему прошлому. Ведь народ, забывший историю, не имеет будущего. Его не спасет никакая армия.

— И что вы увидели в Березове? — спросил Остудин, для которого этот поселок был памятен не Меньшиковым, а тем, что там получили первый в Сибири фонтан газа. Только после этого Западная Сибирь стала официально называться нефтеносной провинцией.

— Ничего, — ответил граф. — Никаких свидетельств о пребывании князя и его семьи. Многие даже не знают, кто такой Меньшиков и почему он очутился в Березове. Но ужасно не только это. Самые приличные здания поселка были построены еще при Николае Втором.

— Я понимаю ваше отношение к большевикам, — с болью произнес Остудин. — Но скажите, что делать мне, моему поколению? Это моя родина, здесь жить моим детям и внукам. И никто из нас ни в чем не виноват... Это ведь и ваша родина, Аполлон Николаевич.

— Что делать?.. Прежде всего стать русскими, — ответил граф. — Вы же видите, что стало с народом. Шестьдесят лет ему прививают интернационализм с помощью денационализации сознания. Но как только не будет национального сознания, не будет и государства, которое называется Россия. Большевики разрушили храмы, стерли с лица земли десятки тысяч деревень. В стране проводится государственная политика ассимиляции русских: создается единая общность — советский народ. Ни один русский демократ даже в кошмарном сне не мог представить такого. Поверьте мне, все это может привести только к гибели нации. Я долго думал, с чего это началось. И нашел. Начало всему — убийство царской семьи в ночь 17 июля 1918 года.

Остудин знал, что царя вместе с детьми убили в Екатеринбурге. В общем-то он не видел в этом ничего удивительного. Правители всегда несут ответственность за свои деяния. Правда, в чем виноват царь, Остудин не знал. Ведь к тому времени, когда его убили, он уже больше года не управлял государством. Но даже если он в чем-то и был виноват перед революционной властью, разве можно было убивать детей? В чем заключалась их вина? Нельзя же оправдывать детоубийство!

Обед вышел далеко не торжественным. Граф словно торопился свалить со своей души грех долгого молчания и потому непрерывно говорил. Он рассказал о подвале, в котором расстреливали царскую семью, нарисовал портреты убийц. Потом отодвинул тарелку, встал из-за стола и пошел к своему рюкзаку. Достал небольшой альбом, вытащил оттуда фотографию и положил перед Остудиным.