Станислав Войтицкий – Чудо, тайна и авторитет (страница 18)

Когда выхожу из здания, в дверном проеме слышу за спиной посторонний шум. Не обычное эхо, а другая составляющая звука – вроде шага. Огладываюсь, вожу зажигалкой, силясь рассмотреть в коридоре хоть какое-то движение. Вот выскочит на меня кто-нибудь…

Ничего не происходит. Наверно, послушалось, нервы разыгрались. Конечно, за мной могли следить… Никаких признаков этого нет, и я силой подавляю беспокойство. Кому я тут нужен?

На улице стало как-то полегче. Можно снова двигаться без источника света, спасибо луне. Я шагаю уверенно, практически не хромая.

Дом культуры «Шахтер» выглядит намного лучше недостроенного панельного дома. Тут даже стекла кое-где остались, и красная краска с букв над входом еще не слезла. Я толкаю перед собой дверь и захожу внутрь, стараясь не шуметь.

Когда я смотрел с крыши, фонарик мелькал в окнах вестибюля, но теперь здесь не видно никаких признаков жизни. Снова включаю зажигалку и сразу радуюсь – на полу свежие следы из полусухой грязи. Спасибо дождю. Мужские ботинки, размер… Ставлю свою ногу рядом и оцениваю – почти как у меня. Это явно не Юра. Его похититель? Не факт, но вероятность нет. Тип обуви… Возможно, армейские сапоги или даже берцы – крупный рисунок подошвы выглядит весьма внушительно.

Следы расположены неровно – расстояние между правым и левым шагами различается. Иногда между левыми следами на полу заметны смазанные. Как будто он подволакивает ногу – только не правую, как я, а левую, и намного сильнее. Даже жаль, что я не следак. Профессионал наверняка сделал бы точные выводы. Следы ведут меня в глубину здания, и это мне не нравится. К тому же они становятся все хуже различимыми – подошвы высыхают с каждым шагом. Я вытаскиваю ножик из тайного кармана в рукаве. Надеюсь, что он мне не пригодится, но лучше подготовиться заранее.

За углом меня ожидает неприятная неожиданность. Хотя как неприятная – во всяком случае, не для меня. На полу следы какой-то возни. Скорее всего, произошла драка – о чем говорят крупные темно-алые пятна на полу. Кровь мутно отсвечивает от дрожащего пламени – свежая, не успела засохнуть.

Теперь следы стали неровными, шаги – короткими, но самое главное – вдоль них на полу метят свою дорожку мелкие кляксы. Меня нервирует, что я не вижу других следов – значит, нападавший располагался в здании долгое время и не запачкал ботинки. Пока что мне трудно судить о намерениях участников событий, я скорее хочу узнать, чем дело кончилось, и задать вопросы – если будет кому.

Кровавые кляксы встречаются на полу все чаще, становятся крупнее. В конце концов они сменяются толстой мазней. Похоже здесь раненный упал и начал ползти. А, может быть, это от волочения трупа… Кровавый след уходит под двери, ведущие в концертный зал.

Выглядит все это как предупреждение. Случайно так получилось, или специально оформлено – с повышением градуса? Стоит ли лезть на бандитский рожон? Ну, это определенный выбор – скажем так, между смелостью и разумом. Но я рациональностью никогда не отличался. Колеблюсь какое-то время, но решаю идти до конца.

Выключаю зажигалку. Лучше какое-то время двигаться вслепую, чем объявить о своем появлении… кому бы то ни было. Открываю дверь и вхожу в темноту. В зале не видно ни зги. Я ориентируюсь только на ощупь – благо, этому способствуют аккуратные ряды кресел, пусть и облезших.

Замираю и прислушиваюсь к окружению. Рассчитываю, что зрение привыкнет, однако эта надежда остается напрасной – здесь слишком темно. Но не тихо – помимо моего собственного дыхания, до меня отчетливо доносится тоскливый скрепящий звук. Ночью такой слышно на морском пирсе – когда лодки качаются на волнах, их удерживает причальный канат.

Только здесь моря не наблюдается.

Звук идет со стороны сцены, и я медленно продвигаюсь к ней. Умом я понимаю, что этот скрип очень тихий, но здесь, в пустом концертном зале, он звучит просто оглушительно. Вот он уже не впереди, а где-то сверху… Кресла кончаются, руки упираются в деревянную поверхность. Это сцена, а скрипит где-то надо мной. Впереди различается еще одна составляющая этой симфонии – еле слышный и очень редкий звук падения капель на деревянный пол.

Мне примерно понятно, что ждет меня впереди. Собравшись с духом, я щелкаю зажигалкой… Я действительно вижу то, что ожидал, но меня все равно пробирают мурашки. Таких живописных покойников я видел только в страшных фильмах. В черное пространство над красными кулисами уходит конец толстого каната, на котором медленно покачивается неизвестный мне старик с бледно-синим лицом. Узел вокруг его шеи не похож на висельный, это обычный бантик. Старику не сломали шею при повешении и даже не задушили. Очевидно, он умер от потери крови – его одежда обильно пропиталась от многочисленных ножевых ран. На правом ботинке медленно накапливается алая капля, стекающая под воздействием силы тяжести. Наконец, она срывается вниз и с едва слышным шлепком растворяется в луже крови на сцене.

Я смотрю на сцену и едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться. Кровь из этой огромной лужи, словно краска, стала материалом для надписи, сделанной тут же – весьма аккуратным почерком. Это послание, и, видимо, адресат – я.

«Уходи. Это не твое дело».

Человек, который совершил это убийство, знал, что я сюда приду. И убедительно и весьма доходчиво просил не вставать у него на пути.

Возможно, именно этот человек похитил и удерживает Юру Дивова.

Когда я размышлял о «темных делишках» в Добром, я не такое имел в виду.

Все очень плохо.

Пассажир. Глава IV

– Вставай, братишка! Уже семь.

Наташа будит меня так рано, и я ворочаюсь, не желая вставать, а потом подскакиваю как по щелчку. Как это – семь? Как это – вставай?

Оглядываюсь – я лежу на диване, у нее дома. Не могу вспомнить, когда я вернулся сюда из ДК. Выдыхаю, страх сменяется радостным облегчением – тем самым, которое освобождает от ночного кошмара. Это был просто сон… Но какой же, сука, реалистичный.

– Бутерброды и чай на столе. Не забудь сменить повязку, – предупреждает меня Наташа. – Если будешь выходить, запасной комплект ключей на трюмо.

– Доброе утро, спасибо, – я едва успеваю поблагодарить ее, как она уже закрывает за собой дверь. Не успеваю даже окликнуть. Вроде бы я хотел ее о чем-то спросить… Да и ладно, все равно не помню, о чем. Значит, дело неважное.

Заботливая сестра приготовила мне прекрасный завтрак. Радио бурчит новостями, теперь не раздражает. Видимо, я взрослею. Или старею.

Громыхающий автобус постепенно затихает, удаляясь. Я слышу, как он уезжает, через открытую форточку.

Сегодня в моих планах – знакомство с местными жителями. Не может быть, чтобы все на стройке вкалывали. Старики должны оставаться, а где их искать? В нормальных городах и деревнях они сидят на каждой свободной лавочке, обмениваются новостями. Но здесь… Я ухмыляюсь своей догадке.

В магазине, конечно. Элементарно.

Кто знает, из меня мог бы действительно выйти неплохой следователь.

Меняю повязку, отмечаю, что рана хорошо затягивается. Довольно ухмыляюсь – на мне заживает, как на собаке.

Утренний поселок смотрится иначе, чем ночной. Хотя, если не считать вчерашний сон, что я в нем видел? Теперь Доброе не стремится напугать меня темными углами, куда не проходит лунный свет. Теперь оно стремится высосать мне всю душу – настолько тоскливо выглядит окружение.

Насквозь проржавевшая гнутая лестница на детской площадке. Качели, торчащие из густой плотной травы. Сломанный грибок над песочницей, смутно угадывающейся в виде зеленого холмика. Напоминает старую заросшую могилу. Трудно поверить, что здесь когда-то играли дети.

Асфальт на центральной улице в рытвинах, кое-как засыпанных мелкими камнями и битым кирпичом. Эти дыры уплотнены почвой, из которой торчат робкие травянистые побеги. Дорога разрушается сама по себе, от времени – автомобили по ней ездят очень редко. Тротуар выглядит не лучше – кое-где он вздымается слоями, обнажая глубокие трещины, занятые вездесущим одуванчиком.

Самое тяжелое впечатление – от панельных домов. Отдельные из них – мрачные, пустующие, заросли бурьяном практически по кругу. Где-то совсем нет окон, где-то они разбиты или треснуты. Кирпичные дома кое-где покрыты зеленоватым мхом, панельные местами лишились облицовочной плитки. Внизу у стен лежат ее мелкие квадратики. Помню, я в детстве их собирал и очищал от цементного раствора. Коллекционировал. Иногда даже тайком выковыривал из стен перочинным ножиком, когда попадались особенно симпатичные. Это только издалека кажется, что они все белые. При ближайшем рассмотрении внимательный ценитель заметит немало нюансов окраски и узора.

Кажется, что людей в Добром вовсе нет. Я даже голосов не слышу. Никаких пьяных подзаборных матерных воплей, стука домино, бормотания бабок на лавках у подъездов. В Энске они повсюду сидят, прямо с утра.

Серое угрюмое небо не обещает ни дождя, ни солнца, но своей унылой белизной нагоняет на меня еще большее уныние.

Решаю просто идти куда глаза глядят. Доброе не настолько большое, чтобы заблудиться. За час я здесь все обойду, даже неспешной хромающей походкой.

Стук шагов звонко отдается от окружающих стен, порождает эхо, резонирует и усиливается. Если здесь есть живые люди, они меня точно слышат.