Станислав Войтицкий – Чудо, тайна и авторитет (страница 19)

Но часа бродить не требуется. Я нахожу гастроном неподалеку от центральной площади.

Когда вхожу, надо мной звонит колокольчик – надо же, как в Америке. Из-за прилавка на меня удивленно смотрит полная старушка, отложившая в сторону «Спид-инфо». Какая современная бабулька. Ладно, насчет старушки перебор – томная мадам скорее бальзаковского возраста. Я знаю отдельных ценителей таких женщин, но все же меня тянет на тех, кто помоложе.

На обложке «первой эротической» громкий заголовок – «Ласки римских пап». Заметив направление моего взгляда, продавшица прячет срамную газету.

– Доброе утро! – я улыбаюсь до ушей, стараясь произвести хорошее впечатление. Продавщицы в сельских магазинах – как бабки у подъездов, все знают. Будь менты поумнее, содержали бы их на зарплате.

– Доброе утро, молодой человек. А вы чей будете?

Едва не ответил «с какой целью интересуетесь?». Надо бы отвыкать от подобных рефлексов.

– Наташки Жемчужной брат. Знаете ее?

– Знаю, знаю. Не похож ты на нее, добрый молодец.

– Мы сводные, не родные.

Она машет рукой – мол, ври да не завирайся.

– Напрасно стесняешься, дорогой. Девушка она хорошая, хоть и не русская. А то, впрочем, и неважно. Никто вас не осудит, и скрывать ваши отношения незачем.

Меня забавляет ее однозначный вывод, и я решаю ее не разубеждать. Мне нужно в доверие втираться, а не убеждать незнакомых людей в их неправоте.

– Я вот прикупиться зашел. Да негусто у вас.

– А что вам, городским, еще надо? Хлеб есть, свежий, четыре дня лежит. Окорочка – вот, пожалуйста…

Я смотрю на витрину – замороженные окорочка свалены в большую кучу, здоровенные и желтые. «Ножки Буша», мать их.

– А наши есть? – спрашиваю.

– Смеешься?

– Понял, – вздыхаю. – Просто сестру травить не хочу.

– Какие мы нежные. Ну, тушенку возьми или сайру. Сгущенка есть. Макароны, крупы, рис. Молоко сухое бери, кашу сваришь.

– А есть что-нибудь… ну, особенное? Мне бы рыбки.

– Есть камбала.

– Я имел в виду, красную.

– Горбушу через месяц должны завезти, могу отложить.

Через месяц я надеялся быть уже в Энске, и Наташу туда отвезти. И нормальной рыбой красной накормить – форелью или семгой.

– Ладно, так и быть…

Я закупаюсь на неделю вперед. Пельмени, камбала, консервы… Хочу порадовать Наташку – она наверняка слишком экономит и плохо питается.

– Еще бы пакет, – прошу я скромно, но продавщица только хмыкает в ответ.

– Ну ты даешь, дорогой. Откуда ж у нас тут пакеты? Вот, авоську возьми. Завтра вернешь.

Запихиваю продукты в перештопанную сетчатую сумку. Игнорирую попытки заговорить мне зубы, разузнать всякое… Сухо прощаюсь и выхожу обратно, в серое бетонное одиночество.

Наверно, в этих панельках есть и живые люди. Старые, больные, шаркающие в пустой квартире одинокие старики и старухи. Страшно быть старым. Я гоню от себя эту мысль, но она настырно стучится в мою голову.

Придет время – и мне ничего не станет нужно, кроме тишины и покоя. Не захочу женщину, не захочу что-нибудь отметить с пацанами, не захочу видеть собственных детей. У меня нет, но я думал завести одного-двух, когда женюсь. Сейчас оглядываюсь и думаю – зачем?

Я думаю, что никогда не буду жить в подобном месте долгое время, но ведь и жители Доброго вряд ли рассчитывали оказаться посреди разрухи и нищеты. Кто сказал, что через десять лет Энск не будет таким? Иркутск? Есть принципиальная разница?

Мои дети будут вкушать то же дерьмо, что и я. Может, и похуже. Что я им дам? То, что мне не дали?

А меня ведь мать очень любит. Она всегда заботилась, и что – помогло это? Я так хотел вырваться из ее ласковых объятий, теперь вот пашу на отмороженных, конченых. Как я буду свои детям объяснять, кто я такой и почему нельзя такими быть? А если моя дочь на панель пойдет? А если сын сторчится?

А самое плохое – даже если они вырастут умными, красивыми, добрыми, они все равно умрут. Как я, как Наташка, как каждый на свете человек – от алкаша до президента (впрочем, в нашем случае одно другому не противоречит). И зачем тогда это все – маленькое счастье встанет на свои неуклюжие ножки, вырастет, выучится, женится и разведется, снова женится, состарится, тоскуя, и умрет в одиночестве. Это чушь, что вокруг нас окажутся любимые люди в последний момент, подадут воды и так далее. Даже если в твою последнюю минуту вокруг будет сто человек твоих детей и внуков – умрешь в одиночестве. Одиночество – это последнее, что мы чувствуем.

Дети? Черт. Вот я тупой! Плюю себе под ноги и возвращаюсь назад в магазин. Философия – это точно не мое. Я человек дела, и у меня как раз есть такое.

Снова над головой звонит колокольчик, возвещая о приходе клиента.

– Что-то забыл, дорогой? – удивляется продавщица, возвращаясь из подсобки.

– Да нет. Я вот чего хотел спросить… У вас тут совсем детей нет?

– Сам посуди – откуда? А тебе зачем дети?

– Незачем. Просто как-то тихо – в Энске-то детей полно, все дворы забиты.

– Так тут не Энск.

– И никто даже в гости не приезжает?

– Только на выход. У кого дети были – все уже выехали.

– Оно и правильно, пожалуй. Значит, Наташа ошиблась… – медленно разворачиваюсь, делаю вид, что собираюсь уходить.

– А что Наташа? – продавщица жадно глотает крючок.

– Она говорит, живет еще ребенок тут. Какой-то Юра… То ли Дивов, то ли Чудов. Не помню.

– Дивов. Сестра твоя совсем заработалась. Выехали они уже. И слава Богу. Хорошая семья, интеллигентная. Нечего им тут делать.

– Понятно. Ну, спасибо, было приятно поговорить. Меня, кстати, Женя зовут.

– Любовь Павловна.

– Любовь – прекрасное имя, – подмигиваю, но не ухожу. Наружу просится еще один вопрос, не имеющий отношения к делу. А, может, и имеющий.

– А у вас ДК еще работает? – спрашиваю.

Любовь Павловна крутит в ответ пальцем у виска.

– Ты как будто с другой планеты, – говорит она.

Не знаю, иногда мне кажется, что так и есть.

– Просто увидел здание, стало интересно. Оно вроде не так плохо выглядит.

– Видать, увидал издалека. Вот в семидесятых – да, выступали люди. Даже «Лель» приезжала.

Ух ты, действительно, большая группа. Сейчас, конечно, все уже не то. Прощаюсь и теперь уже с концами выхожу. Но возвращаться домой не спешу. На другой стороне центральной площади серой громадиной стоит дом культуры. Подхожу поближе. С какого-то момента нога сама собой начинает болеть сильнее, шаги становятся реже и неувереннее. Над входом ДК гордо и величественно закреплены крупные красные буквы: «Шахтер».

Мне становится не по себе. Фасад здания очень похож на тот, что я видел во сне. Это пугает – я ведь здесь все-таки не был раньше.

Или был?

Ну, если был… Найду следы.

Толкаю входную дверь. Вроде бы скрипит иначе, не так, как во сне. А, может, мне просто хочется в это верить. Внутри светлее, свет проникает через окна. Я замечаю раздевалку, вроде бы ночью ее не видел. Впрочем, я не имел возможности хорошо осмотреться. Крючки для одежды отсутствуют – все отодрали.

Пол выглядит относительно чисто. Но это не удивительно – стекла в окнах в основном целы, откуда грязи наметать?

Пол могли отмыть.

Зачем?