Станислав Войтицкий – Чудо, тайна и авторитет (страница 17)

Возбуждение сменяется облегчением.

Мы едва не совершили огромную глупость. То есть, я едва не совершил. Согласись она – а я же вижу, что хотела, я симпатичный… Как же мы потом друг на друга смотрели бы?

Неудобно как-то.

– Прости… Затмение нашло, – с трудом выдавливаю из себя.

Думаю, что сейчас выгонит. Беру себя в руки. Ну и ладно, ничего страшного, здесь полно пустых квартир, не пропаду.

Пошла ты. Нежная какая…

Какая долгая тишина. Только слышу из коридора: цок-цок-цок…

– Садись за стол и пусти меня к плите, – говорит Наташа спустя целую вечность. – А то курица подгорит. Ничего не было. Я никогда об этом не вспомню, если это не повторится.

Спокойно киваю. Пронесло. Умница, Наташа.

Черт меня дернул – и правда, что я, другую бабу себе не найду?

Наташкина курица кажется мне самой вкусной на свете едой. Неловко, но все же разговариваем. Что случилось – это маленькое недоразумение, все нормально.

Постепенно напряжение проходит, и между нами все остается по прежнему.

Смотрим вечером телевизор. Сестра говорит, что ей нравится «Миллениум» – какой-то новый сериал. Страшная жуть, как по мне. Столько кровищи… Хотя, как ни старайся, жизнь все равно страшнее.

Я бы рассказал сестре, какие люди в этой жизни иногда встречаются, но решаю не грузить девочку. Пусть лучше смотрит свою страшную сказку и боится маньяков из телевизора. Надеюсь, что ей никогда не придется познать, что такое настоящее зло.

Перед сном прошу сестру разбудить меня пораньше. Ох, и непросто это будет, учитывая, что сегодня ночью я задумал небольшую прогулку.

Пассажир. Глава III

Цок-цок-цок…

Секунды тянутся тоскливо и медленно, пока я пытаюсь бороться со сном. Можно было бы включить телевизор, чтобы облегчить ожидание, но боюсь привлечь внимание Наташи. Ей точно не нужно знать о моих планах. Еще запричитает – тебе нужен покой, нога еще не зажила.

Заботливая она.

Аккуратно ставлю ноги на пол, слегка опираюсь на них. В бедре ноет, но ничего страшного. Рывком встаю на ноги… Больно конечно, но жить можно. Разойдусь, привыкну.

Стараясь не шаркать, одеваюсь, чтобы выйти на улицу. Название поселка, где я нахожусь, само по себе меня ни в чем не убеждает. Место, может и доброе, только люди злые. К выходу надо подготовиться. Я, к сожалению, оставил дома любимое перышко, так что заимствую на кухне что попроще – кухонный нож. Самый короткий. Небольшой самодельный карман в моем левом рукаве рассчитан под складник, и нож нормального размера там просто не поместится. В конце концов, не в размере дело, а в умении – умении быстро, точно и без лишних колебаний наносить удары в самые чувствительные части чужого тела. Сматываю из газеты своего рода ножны, чтобы лезвие не разрезало ткань. Потайной карманчик закрывается кнопкой. Я успею быстро достать оружие, если потребуется.

Трудней всего мне подчиняются ботинки, в кой-то веки пользуюсь ложкой. Застегиваю кожанку, выскальзываю из квартиры. На лестнице темно, хоть глаз выколи. Медленно спускаюсь, опираясь на поручень. Перекладина под рукой вибрирует, словно вот-вот проломится под моим весом.

Запах подъезда здесь другой, чем у меня дома. Никакой кошачьей ссанины или пивной кислятины. Только гнилая затхлость и влага. На первом этаже – ряды темно-зеленых почтовых ящиков, в каждом – три черных дырки. Размер как будто специально, чтобы мизинец застревал. Интересно, сюда в принципе могут доставить письмо?

Дверь открываю аккуратно, боюсь протяжным скрипом ржавой петли разбудить сестру, хоть до нее три этажа. Выхожу, оглядываюсь на подъезд. Черные дыры окон в серых панелях. Так не только в Наташином доме, так везде. Улица освещена фонарями и от этого только сильней контраст с ночной теменью.

В моих планах разведать ночную жизнь Доброго. Чем живут местные по ночам? Творятся ли здесь темные делишки? Я уверен, что творятся. Где есть эта сволочь – человек – там всегда творятся темные делишки. Но дети должны быть вне этого… Дети – это святое. Пацану надо помочь, так что хоть и западло мне с ментами снюхиваться, я могу заставить свою совесть это стерпеть.

Кабина телефона-автомата одиноко стоит у перекрестка в конце главной дороги. Разумеется, в ней больше нет стекол. Желтые и красные ошметки краски скупо покрывают ржавое железо. Под аппаратом черным маркером написано: «Олеся – шлюха» и местный номер телефона – видимо, чтобы каждый мог проверить. Надпись была старая, но ее никто не оттирал. Всем было плевать на рекламу Олеси, как и на рисунок прыщавой жопы на двери таксофона. Вся страна в «наскальных» надписях, прямо эпидемия какая. Хотя задница нарисована не без таланта, стоит отметить.

Сняв трубку, с облегчением слышу гудение. Работает. Это хорошо, только номер Егоров дал энский, а у меня нет с собой никакой мелочи, чтобы звонить по межгороду. Да и что он здесь принимает? Смотрю на монетоприемник, ухмыляюсь. Разумеется, аппарат никто здесь не модернизировал. Стоимость звонка – две советские копейки, вот только где я их возьму?

Меня выручает справочная табличка под диском с цифрами. Телефон «ноль-два» – звонок бесплатный.

– Дежурная часть энского района Иркутской области, лейтенант милиции Левина. Слушаю вас.

– У меня информация для Егорова Константина Игоревича. Он из Энска, лейтенант. Можете меня соединить?

– Одну минуту…

Из трубки раздается щелканье, шуршание. И, наконец, этот противный голос. Жаль, я как-то надеялся, что его не смогут найти и я просто оставлю сообщение, чтобы передали. А он, сука, даже ночью работает.

– Я вас внимательно слушаю.

– Это Рубцов Евгений.

– Что у тебя?

– Да пока ничего. Я, собственно, доложить, что приступил к работе и хотел спросить, с чего лучше начать. У вас там источники какие-то… Может, знают, где мне искать?

– Рубцов, я знал, что ты тупой, но не думал, что ты олигофрен. Если бы я знал, где ребенок, я бы его уже нашел.

Если такой умный, то и искал бы его сам, думаю про себя, но ответить лейтенант Егоров мне не дает:

– В следующий раз звони по делу. По прямому номеру, а не через «ноль-два». Все, работай.

Разговор окончен. Даже не попрощался. Я таких знаю – если сядут, то уже не слезут. Вешаю тяжелую трубку на железный рычаг. Едва я выхожу из таксофона, гаснут последние фонари, и Доброе погружается во тьму. Спасает только полная луна. Вскоре мои глаза привыкают к ее слабому свету. На фоне звездного неба черным прямоугольником торчит недостроенная многоэтажка. Несмотря на всего лишь семь этажей, она должна дать неплохой обзор на поселок.

На улице пусто и тихо, я стараюсь не шуметь, чтобы не привлекать внимание. Но мое шарканье все равно кажется мне слишком громким. Недострой огорожен покосившимся деревянным забором. Пробираюсь на территорию вокруг многоэтажки. Ступаю осторожно, раздвигая перед собой плотный бурьян. Под ногами хрустит строительный мусор, обещающий незабываемые ощущения, если я споткнусь и упаду. Подволакивая больную ногу, вхожу в черный проем подъезда, с которого уже давно сняли входную дверь. Чиркаю зажигалкой, осматриваюсь. Внутри меня встречают темно-серые стены с черными потеками, вдоль которых набух мох. В этой обстановке квартиры воспринимаются больше как отсеки корабля. Пыльная лестница не имеет перил. Без привычной решетки и поручня по левую сторону ступеньки выглядят странно и жутко. Я инстинктивно прижимаюсь ближе к стене, опираюсь на нее рукой и начинаю подъем.

Мои неспешные шаркающие шаги эхом отдаются от голых бетонных стен. Внутри здания гуляет странный подвывающий ветер, чувствую его порывы кожей. Ощущения не из приятных, тем более он, сука, все время гасит пламя зажигалки. Когда это происходит, я вообще ничего не вижу. Жалею, что не взял с собой фонарь. Решаю про себя – если потеряю зажигалку, просто лягу на пол и буду ждать утра. Не стоит бродить здесь на ощупь – точно навернусь в шахту лифта или слечу с лестницы.

Но все проходит относительно благополучно. Я выбираюсь на несостоявшийся восьмой этаж. Черные пятна лестничных пролетов на плоском бетонном полу, ставшим крышей, различимы неплохо.

Медленно подхожу к краю. Хотя внизу практически ничего не видно, ком подступает к горлу по памяти. Всегда боялся высоты. Я точно не будут сидеть на крыше, свесив ноги вниз, так что я подползаю к обрыву на карачках, а затем и вовсе ложусь на пол. Пыльный и грязный – это лучше, чем мертвый.

Я мог бы сказать, что Доброе передо мной как на ладони, если бы оно не представляло сейчас черно-серую картину квадратных пятен домов посреди черного леса. Хрущевки все как одна – с черными окнами. Никто не бодрствует. Тишину нарушает только мое дыхание и шорох одежды об пол, когда я ворочаюсь.

Идея кажется мне плохой, но я решаю с часок понаблюдать. Терпение довольно быстро вознаграждается – в здании ДК я вижу мелькающее пятнышко белого света. Приглядываюсь… Точно, все так. Сомнений быть не может – кто-то шарится по дому культуры с фонариком.

Что он там ищет, в два часа ночи? Вряд ли пришел за билетами на концерт. Да и какой здесь концерт, в этом богом забытом месте?

Стоит проверить. Медленно встаю, нахожу ближайшую лестницу. Спуск дается тяжелее – ноет нога, когда я пытаюсь перенести на нее свой вес. Впрочем, пацаны такое терпят. Родная зажигалочка спасает меня от темноты и на этот раз. У меня бензиновая – как в «Крепком орешке», я всегда о такой мечтал.