Станислав Войтицкий – Чудо, тайна и авторитет (страница 13)
Знаю я эти песни, слышал. От матери нахваталась. Выросла и стала старой моя младшая сводная сестра.
– Сама все знаешь. Лучше и не спрашивай, – говорю.
– Вот и я о том же.
Язва. Сейчас скажет «тебе хоть кол на голове теши», «сгинет твоя буйная головушка». Что еще там положено этим бабам говорить?
Но нет. Молча вышла из комнаты. Досыпать. Стерва.
Сержусь, хотя понимаю отчасти. Бабам сейчас очень трудно, вот они и цепляются за прошлое. Учеба, работа… Только нормальные деньги сейчас не так зарабатывают. Потом, может, будут и так, но мне-то сейчас жить надо.
Почему Наташка не понимает? Потому что маленькая еще. И дурочка. Сама тоже хороша – нашла учебу, на дизайнера в художественном колледже. Думает, что если малюет красиво, сможет себя прокормить. Пусть не обманывается, после выпуска ей одна дорога – на рынок трусами торговать. Рядом с инженерами, учителями и всеми прочими лохами, застрявшими в совковом прошлом. Вырвалась из дома, тоже мать бросила, но плохой я. Хотя так-то понятно – она не родная. Кровь имеет значение, кто бы что ни говорил.
Немного отхожу, злые мысли помогают успокоиться.
Как бы то ни было – к ней я приехал прятаться. Не к матери. Не хочу таким горе-молодцем перед ней показываться, с дыркой в ноге. Я же гордость, сын-молодец. Мама думает, я на стройке работаю, наивная. Надеется, что я строительный колледж окончу. А сестра ей не говорит про меня, не выдает. Осуждает меня, но матери врет. Во спасение, значит.
До чего же на диване неудобно. Так всегда в незнакомом месте. Поворачиваюсь на живот, но начинает ныть нога. А на спине я в принципе засыпать не могу.
В голову лезут разные мысли – о пацанах, которые в Энске остались. О том, что Салман задумал. Вроде и дух захватывает, а как подумаешь – может, и зря. Подставляет энских пацанов. Хотя, справедливости ради, и сам подставляется. За такое не простят, если узнают… Думаю грешным делом, может и хорошо, что меня подстрелили молоковские, хорошо, что я здесь, а не там. Подленькая мысль, но разумная.
Ворочаюсь, но уснуть не удается. В окне на горизонте расползается мутной желтой полосой медленно наступающий летний рассвет. Встаю с кровати, подхожу к окну, стараясь не так сильно постукивать костылем.
Здесь природа красивая. Небо чистое, звездами усыпанное. В городе такого не бывает. Об этом поселке и о шахтах здешних дурная молва ходит. А я так мыслю, что люди напраслину возводят. Хорошее место – наедине с природой, наедине с собой. Морд противных меньше, лицемерных этих харей. Чисто здесь, хотя и мрачно, конечно.
Сумерки начинают отступать, я решаю насладиться видом из окна. Среди деревьев ползет туман, небо мрачное и серое. Похоже, сегодня будет весь день моросить. Сажусь на стул, ставлю костыль у стенки, а он, собака, падает вниз. В ночной тишине звучит как раскат грома.
Слышу торопливый топот за спиной.
– Женька, что с тобой? У тебя все хорошо?
Волнуется за меня, сестричка-то.
– Прости, разбудил. Надеюсь, соседи не слышали.
Наташа облегченно вздыхает, увидев, что я цел.
– За это не волнуйся, здесь нет никого ни сверху, ни снизу, – говорит она. – Через этаж вроде бы пара стариков живет, но они в процессе переезда в Энск, пока отсутствуют.
– Так ты что же, в подъезде совсем одна?
– Выходит, так.
Наташа подходит к окну и смотрит на меня сверху вниз. Печально так, как только она умеет.
– И не одиноко тебе? – спрашиваю.
– Одиноко… – сестра ставит себе стул и садится рядом. Встречаем рассвет вместе. Мне это нравится. А Наташа опять отвечает – Одиноко, Женя. Но мне нравится. Я никогда не любила, когда много людей вокруг.
– Одно дело – когда людей много. Другое – когда вообще никого нет. Все плохо.
Она молчит какое-то время, а потом говорит уверенней обычного, будто решилась на что-то:
– Жень, надо серьезно поговорить…
– Ну, не начинай, Наташка…
– Нет, послушай…
– Ты уже говорила мне все это. И в этом году, и в прошлом. Какой смысл повторяться?
Сестренка показывает пальцем на мою ногу с повязкой.
– Вот какой смысл. Это – звоночек. Это тебе Господь намекает – пора заканчивать.
– Закончу, когда время придет. А сейчас время такое, сейчас так надо.
– Может, кому и надо, но не тебе. Ты хороший парень.
Вот это да, комплименты пошли. Ухмыляюсь.
– Ты сейчас скажешь – «о маме подумай», да? Я думаю, Наташка. Думаю, что всю жизнь мы вот так семьей на скотов всяких пахали – на государство это вонючее, теперь на мудаков разных… – Наташку аж передергивает, я быстро извиняюсь. – На гадов то есть. А я хочу, чтобы она имела все, что ей захочется. – Сестра пытается перебить, но я не даю, продолжаю с напором: – Надо там матери машинку стиральную – пожалуйста. В Турцию сгонять – пожалуйста. Тебе вот тоже – образование нормальное в универе, машину там, если хочешь. И в салон красоты – ты девчонка ладная, только тусклая чуть-чуть. Накрасить – будешь огонь. Чернявенькая будешь, и с губами алыми. Жениха найдешь…
– Какого? – она перебивает поток моих рассуждений. – Как твой нерусский друг?
– Ну и что, что нерусский? – я удивляюсь ее придирчивости. – Главное, что Салман порядочный и честный человек.
– Порядочный?! Честный?! – удивляется так сильно, аж глаза нараспашку.
– А кто сейчас порядочный и честный? Мусора позорные?
Сестра аж поморщилась. Снова начинаю закипать. Ну почему она такая глупенькая?
– Да уж куда лучше в милиции служить, чем бандитам.
– Сестричка моя, ты про ментов ничего не знаешь. Я про них все понял еще в девяносто первом. У пацанов на рынке были кое-какие разногласия с администрацией, а те суки в подментованных оказались. Облава была, братанов мордой в пол положили. А вот Вовка Минтай… Кстати, помнишь Вовку? – Наташка печально качает головой. – Ну как же, Вовка? Мы с ним в футбол гоняли еще во дворе. У него батя на рыбном комбинате пахал, потому и погоняло такое. Ладно, неважно. Короче, Вовка с испугу дернул, и мусор какой-то, тварь легавая, паскуда, мразь, прямо в башку ему шмальнул. Понимаешь, шлепнул Вовку нашего, как комара прихлопнул. Менты – это главная погань в стране, Наталья. Но энские легаши – прикормленные у воров, скоро под Салманом ходить станут. Так как разница, если в конечном счете все равно на него работать? Не худший вариант, поверь.
Пока я говорю, Наташка молчит и на меня не смотрит. В окно глядит – как там рассвет разгорается. Наконец, вздыхает горько:
– «Менты», «погоняло», «шлепнул»… Сам себя слышишь? Так нормальные люди не разговаривают.
Ой, какие мы нежные. Зло думаю – прости, милая, что ранил твою тонкую душевную организацию. Не хочешь знать, как все в жизни устроено – так и стой в сторонке. Схоронись, сестренка, в какой-нибудь дыре и сиди там, не отсвечивая.
Внезапно мне в голову приходит, что она так и поступила. Это заставляет меня задуматься.
– Мама не хочет машинку стиральную, – говорит Наташа, и на этот раз ее тихий голос звучит необычно жестко. – И в Турцию она не хочет. Мама хочет, чтобы сын ее пережил.
Радио внезапно прерывает наш разговор звуками нового гимна. Я сразу веселею, потому что мне не нравится, куда пришел наш диалог.
В Энске я слышал по радио попытку каких-то диджеев-комиков придумать слова на эту музыку, так что я решил подпеть:
– Я лю-блю тебя, моя Росси-и-и-я!
В те-е-бе есть много пре-и-му-ще-с-тв.
Никакой эмоции на лице сестры. Ей не понравилась шутка.
– Я пойду собираться, – сухо сказала она. – А то на работу опоздаю.
Не успеваю опомниться, а Наташка уже ушла из комнаты.
– Какую работу? – я вскакиваю с места и тут же сажусь обратно – боль в ноге не позволяет на нее опираться. – Ты же на каникулах!
Сестра ничего не отвечает. Беру костыль и, постукивая, иду к ней. Гимн в радио сменяется позывным «Широка страна моя родная». Проводное радио, Наташа, серьезно? Тебе двадцать или шестьдесят?
Спрашиваю про себя, все равно она меня не слышит.
Дверь в комнату сестры закрыта на защелку, я вижу сквозь мутное стекло ее силуэт. А ничего у нее фигурка-то… Наконец она одевается и открывает дверь. Я сразу с вопросом:
– Остановись, сестренка, погоди. Какая это у тебя работа?
– Самая обыкновенная. На какую все нормальные люди ходят. Тебе тоже бы попробовать, Женя.
Проходит мимо меня в ванную комнату, серьезная, резкая. Не узнаю эту тихоню. Отпускаю ее чистить зубы, ничего не отвечаю. Пробовал я уже работать, хватит. Интересно только, где она в этой дыре работу нашла? Оделась в какие-то джинсы мешковатые и водолазку. Ничем не примечательный внешний вид. Непонятно.
Иду на кухню и сажусь за стол. Радио передает последние новости. Избирком закончил считать голоса. Ельцин выиграл, конечно. Я и не сомневался. «Не дай бог», да.
Не хочу терпеть этот совковый бубнеж. Что я там уже не слышал? Чечня, кредит, демократия, прочее дерьмо… Как они все надоели. Тяну руку и выдергиваю проклятый ящик из розетки. Лучше уж в тишине.