Станислав Войтицкий – Чудо, тайна и авторитет (страница 14)

Наташа приходит на кухню, начинает готовить завтрак, ничего не говоря. Получаю свои бутерброды и чай, сердечно благодарю.

– Скажи все-таки, где работаешь?

– А ты не будешь смеяться? – переспрашивает сестра. Как-то по-детски это прозвучало, ей богу. Мотаю головой.

– Честное пионерское, не буду.

– Тут стройка за поселком идет. Все местные там работают, больше негде. Турбазу делают.

И что здесь было смешного? Порой Наташка удивительно мнительная. Наверно, слишком привыкла к моим прошлым насмешкам. Она деловито пьет чай.

– Я побежала, а то на автобус не успею. Пешком далековато.

– Тут автобус ходит? – удивляюсь.

– Да, специально для строителей. Утром собирает, вечером развозит. Почти весь поселок уезжает.

– И хорошо платят? – улыбаюсь, предвкушая горький ответ. Наташа, стесняясь, называет сумму, которая меня удивляет. Конечно, это не мой доход ни разу, но все равно – по меркам нынешней России, весьма неплохо. Прожить можно.

– Я для мамы откладываю, – добавляет она. – В сентябре вернусь в Энск, снова будем вместе жить. Тогда и потрачу.

– Не надо. Я ей нормально высылаю.

Прозвучало не очень хорошо. Родной сын, а деньги матери по почте отправляю. Неудобно лично отдавать. Но не возьмет она, да и спрашивать будет. А я боюсь материнских распросов, неудобно мне врать.

– Она не берет твои. Кладет на сберкнижку, – отвечает сестра.

– Что?!

Вот это поворот! Неприятные новости, а Наташка так спокойно говорит, будто ничего страшного не происходит.

– Откладывает для внуков, – поясняет сестра.

– Для каких внуков?! – я кричу, но тут же понижаю тон. В окружающей тишине я прекрасно слышу эхо собственного голоса. – Они года через два все сгорят. Пусть тратит.

– Так, некогда это все обсуждать, я побежала. – Наташа встает из-за стола и идет в прихожую, напяливает какую-то потрепанную красную курточку, чтобы не промокнуть от дождя и дешевые сапоги из кожзама. Жалею ее про себя. Обещаю, что дам сестре, пусть и сводной, все самое лучшее, и это время скоро придет. Наташа дает на прощание последние указания: – В холодильнике борщ в кастрюле, разогреешь на обед. Из мясного в морозилке курица, если хочешь, пожарь. Только разморозь обязательно. Воду набери в кастрюлю…

Улыбаюсь, и она осекается. Есть во всех женщинах, даже самых молодых, вот это материнское, глубоко внутри. Это очень мило.

– До свиданья, строительница, – говорю. – Не стой под стрелой.

Она выходит и закрывает за собой дверь. Щелкает замок, и до меня глухо доносится затухающий цокот низеньких каблучков ее сапог. Еще через несколько минут – рокот двигателя откуда с улицы. Да уж, тут всякий транспорт – это событие. Судя по характерному булькающему звуку двигателя, строителей здесь развозит 677-ой Лиаз. Трудяга… Меньше их стало в Энске в последнее время, заместили «икарусами».

Звук автобуса вызывает во мне ностальгические воспоминания. Я ведь, когда маленький был, хотел автобус водить. Прямо мечта – крутить баранку эдакой громадины и везти полный салон людей. Думал людям экскурсии проводить по Энску, смешно вспомнить. Представлял это так: «Справа вы можете видеть здание водоканала, построенное в таком-то году таким-то архитектором. Остановка «Водоканал». Следующая остановка – «городская больница №2». Будьте взаимновежливы, не забывайте в салоне свои вещи».

Маленький дурачок, а что с дурачка взять? Все мальчишки с машинками играют в детстве, чем я другой?

Тогда у меня другая сестра была. Не младшая, а старшая. Вика. Практически ее не помню. Волосы у нее были светло-каштановые, а глаза… Не знаю. Светлые вроде. Помню – пока я дудел себе под нос и катал по ковру пластмассовый «жигуль», голубой такой, Вика возилась с глупыми резиновыми пупсами. Одевала их, даже сама им шила одежду. Всегда звал ее в машинки играть, ныл… Никогда не отказывала, садилась рядом, нянчилась со мной. Ничего про машины не знала, а я ей рассказывал. Сейчас я понимаю, что знала она все, просто слушать меня нравилось.

Когда Вика умерла, мать с отцом развелись. Не могли друг на друга смотреть, хотя никто там виноват и не был. Просто судьба. Нечестно, когда умирают такие молодые. Через год мать мне другую сестру привела – на замену как будто. Тихую такую, забитую. Чертенка… Ох, и невзлюбил я ее поначалу. Черножопой называл, смеялся над ней, до слез доводил.

Стыдно теперь до невозможности. Игрушек у нее своих не было, пока ей мама не купила, так она в мои машинки играла, а я отбирал и прятал. Сам уже был большой, в машинки играть, но и ей не позволял. С куклами умершей сестры тем более – однажды даже побил ее за это, они ж Викины…

Теперь вот она работает, вкалывает на каких-то тварей за копейки… Ну, пусть даже не копейки, но по какому праву вкалывает? У человека детства не было толком, так она не доучилась еще, а уже пашет.

Обидно за Наташку ужасно. И еще скучно.

Часы в прихожей на стенке стучат размеренно по башке: цок, цок. Каждую секунду красная стрелка дергается вперед, а потом раздражающе трясется, достигнув очередной рубеж. Выглядят часы отвратительно – на черно-бордовом циферблате желтые отметки часов и минут, без единой цифры. А, нет, приглядываюсь – есть римские цифры, только они изображены на грубых черных квадратных лепестках по краям этого убожества. Название «Янтарь», знак качества… Ну-ну.

Цок-цок. Пол-восьмого утра, еще целый день впереди. Кошмар.

Решаю проверить Наташкину комнату. Хоть узнаю, чем сестричка живет. Надо только аккуратно.

Захожу, оглядываюсь, собираю первые впечатления. Кровать аккуратно заправлена. Когда мы жили с мамой, она всегда заправляла. Сейчас, наверно, перестала, но перед гостем, видимо, неудобно. Чудная она – я не осужу, я не заправляю. Глупо это, как по мне.

У стены напротив кровати стоит старое советское трюмо – такая тумба с тремя зеркалами. Ну, это понятно, в каждой русской квартире такое есть. По крайней мере, в каких я был. Тут же кое-какая косметика – помада, лак для ногтей. Пудра какая-то или как там это называется. Интересно, перед кем она тут прихорашивается? Надо бы спросить. Может, жениха нашла, усмехаюсь про себя.

На стене висит постер Дитера Болена. Какая ж ты у меня самая обыкновенная… Мне кажется, сейчас уже такое не слушают. На комоде стоит магнитофон. Модель с возможностью записи, двухкассетник. На высокой полке для кассет – большое количество стандартных TDK-ашек на девяносто минут, заботливо перезаписанных с других, таких же безымянных.

Интересно, ведь где-то существуют оригинальные кассеты, с которых все эти песни переписывают? Мне иногда попадались. Перебираю Наташкино музыкальное богатсво, в каждой коробочке – вкладыш, подписанный ее аккуратным почерком. Что у нас тут? Печальная ситуация. «Армия любовников», «Абба», «Модерн токинг», «Союз – 95». Ну, союзовский сборник еще ничего – там «Агата» даже есть. В целом нормальной музыки нет – ни «Продиджи», ни «Оникса». В самом низу лежит кассета без записки. Может быть, пустая, но кто знает?

Заправляю в магнитофон, запускаю. Низкое шипение намекает на соответствующее качество записи. Слышу гитару, знакомые аккорды…

Батюшки, это ж Наташа поет. «Сколько я бродил, сколько колесил…».

А я и не знал, что она на гитаре умеет. И когда только научилась? Где аккорды подсмотрела? Слушаю внимательно. С ее голосом плаксивая гопническая баллада ощущается как-то глубже. Поет Наташа со странной хрипотцой, чуть надрывается. Одно слово, цыганка. Ее это…

– Я сошью себе рубаху

Из кленового листа…

Почему «из кленового листа», Наташа? Вроде бы в песне было «из крапивного»? Хотя, из кленового как-то логичнее. Рубашка из крапивного листа точно не поможет избавиться от зуда.

На кассете еще несколько песен. Очень интересный выбор – после петлюровского хита Наташа поет «безымянную реку» наутилусов.

Затем сестра обращается ко мне, и я здорово пугаюсь, но быстро соображаю, что запись предназначена кому-то еще:

– Знаешь, я все время опасалась к тебе подойти. Ты таким был хмурым, особенно последний год. Я, конечно, понимаю, почему… Знаю, каково это – терять, кого любишь. И понимаю, что не до меня сейчас. Просто решила записать тебе пару песен, чтобы поддержать. Не обижайся, что кассету подбросила тайком. Мне трудно по-другому. Знаю, что у тебя уже есть хорошая подруга. Но если ты все же чувствуешь себя одиноко – на самом деле ты не один. Не принимай следующую песню как-то особенно на свой счет, она просто мне нравится, потому что грустная. Но жизнь не обязана быть такой грустной.

Я едва не смеюсь в голос. Ох, и дурочка! До чего же она чудная и наивная! Неудивительно, что эта запись так и осталась на полке, небось, сама понимает, как все это глупо звучит.

В заключение сестра тихо перебирает струны и поет «как жаль, что нам не быть вдвоем».

Жаль? Ну не знаю, мне вот совсем не жаль. Мне смешно. Оказывается, Наташка-то в школе сохла по какому-то дураку. Интересно, одноклассник? Конечно, одноклассник, она кроме как в школу никогда и никуда не ходила толком. Перематываю назад и возвращаю кассету обратно.

Несмотря на желание посмеяться над прошедшей школьной горе-влюбленностью своей сестры, тактично решаю оставить ее в покое. Не хочу признаваться, что шарился по ее вещам.

Забываю про костыль, случайно наступаю на ногу без опоры. Больно. Зато вспоминаю, что надо обновить повязку и обработать рану. Достаю все необходимое, разматываю бинт. В конце он отклеивается, я стискиваю зубы. Осматриваю дырки на ноге, превращающиеся в грубые шрамы. В том месте, где повязка прижималась к ним, вижу на марле желтоватые пятна. На ощупь твердые, засохшие. Сержусь сам на себя, врач предупреждал о необходимости регулярной смены повязки, чтобы свежая марля позволяла уходить отделяемому.