Станислав Войтицкий – Чудо, тайна и авторитет (страница 11)

– Вы же сказали, без зрительных образов.

– Это наяву. Во сне – совсем другой дело.

– Ваш ангел общается с вами через сны?

– Когда он хочет показать мне то, что трудно описать словами. Например, будущее.

Титаров задумался, вспоминая свои недавние сны.

– А как же – «будущее людям знать не положено?» – спросил Виктор.

– Есть исключения из этого правила. Но человек должен примириться с увиденным. Или бороться.

Интересно, что сделаю я, когда придет время, подумал дьякон.

– А как вы пришли к Христу? – спросил он внезапно. Он вдруг понял, что для понимания всего происходящего очень важно знать прошлое этой женщины.

– Я бы не хотела говорить о личном, – сухо ответила она.

– Я вас прекрасно понимаю. Но все идет к тому, что вы станете женщиной очень известной, и некоторые собеседники у вас могут оказаться куда менее удобными, чем я.

– Не страшно. Разве я плохо срезала того студента?

– Это просто нелепый и смешной мальчишка. Есть куда более серьезные люди, которые относятся к вам с недоверием.

– Как отец Сергий Кузьмин, например?

– Верно, – кивнул Титаров, не став отрицать то, что Жемчужной и так, очевидно, было известно. – А в Москве люди совсем серьезные. И, простите, циничные – насколько это возможно для священнослужителей.

Жемчужная ненадолго задумалась. Кивнула сама себе, словно разрешила какое-то сомнение.

– Давайте присядем, – она предложила им прервать прогулку для разговора на расположенной в тени отдаленной лавке, обещавшей относительное уединение. Некоторое время она собиралась с мыслями, затем тихо сказала: – Полагаю, стоит рассказать все последовательно – и о своем происхождении, и о своей судьбе.

Титаров совсем не ожидал подобного от их диалога.

– Сестра Наталья, я вовсе не прошу у вас подробного рассказа, – возразил Виктор, не желая вынуждать собеседницу к излишней откровенности.

– Я знаю. Но мой ангел сказал, что это хорошая мысль.

– Он дал вам совет насчет нашего разговора? – удивился Виктор.

Жемчужная кивнула.

– И прямо сейчас говорит с вами?

– Да. Он считает, что у вас добрые намерения. Вы хотите поступить честно, и вам можно довериться. Вы очень важны, Виктор.

– Хорошо… – неопределенно ответил Титаров, радуясь про себя, что разговор приинял такой оборот. Он ожидал, что чудотворница будет темнить, а тут такая удача… Если, конечно, не солжет. Про то, что она говорит только правду последние тридцать лет, дьякон, конечно, не поверил. Он считал, что таких не бывает даже среди святых.

Жемчужная какое-то время собиралась с мыслями. Виктор твердо решил не перебивать ее и тщательно запомнить все, что она скажет. Возможно, эти сведения еще придется проверять, подумал он. Вскоре сестра Наталья начала свой рассказ:

– Думаю, стоит начать с происхождения. Родилась я в небольшой котлярской общине, в семьдесят пятом году, в Иркутске. Матери с мужем не повезло – много пил, бил ее. Вы знаете, цыганкам бывает несладко. Так что мама не стала держаться за народные обычаи и в один прекрасный день просто уехала в Энск. В ЗАГСе пошли навстречу и спокойно развели, без присутствия мужа. Больше мы его никогда не видели, но я не думаю, что много потеряла. Мне тогда четыре года было, я отца почти не помню. Так что от происхождения во мне – только внешность, а так я самая обычная советская женщина (или русская, если вам угодно), – Жемчужная улыбнулась, и Виктор понял, что детство, несмотря на трудности, вызывает у нее все же светлые чувства. – Мама смогла устроиться на ГЭС кладовщицей, мы получили комнату в общежитии, и все стало как-то налаживаться. Она ходила на какие-то вечерние курсы, и я с детства привыкала к самостоятельности. Верующей она никакой не была, скорее, была даже воинствующей атеисткой. У котляр полно разных мракобесных суеверий, и, по всей видимости, мама глубоко не принимала эти традиции.

Все шло относительно неплохо, но в восемьдесят четвертом на ГЭС случился пожар. Несчастный случай… Для меня – особенно несчастный. В свои девять я стала сиротой. Обозленным на этот несправедливый мир чертенком… Школа у меня осталась прежней, только жила я уже в детском доме. Его тогда возглавляла святая женщина – по-настоящему святая. Ну, на мой личный взгляд. Варвара Борисовна Рубцова. У нее в том же году старшая дочь умерла от рака… Смотрела она на меня как-то особенно, да и взяла однажды под опеку. Не удивляйтесь, я ее тоже буду мамой называть. Две у меня мамы. Одна по крови, и обе – по духу.

Ей со мной трудно было, конечно, возраст тяжелый. Но Варвара Борисовна за свою жизнь всяких детей повидала, смогла справиться. А я как школу закончила – неблагодарная, так сильно хотела самостоятельно в жизни устроиться, что напросилась уехать в Доброе – там у второй моей мамы квартира осталась, еще от мужа. Продать не могла – все оттуда уезжали, и только я, дура, рвалась – хотела от опеки избавиться, ощутить свободу самостоятельной жизни. Впрочем, тогда вся страна с ума сходила, я в этом плане ничем не выделялась.

А еще в приемной семье у меня сводный брат был – Женька, здоровый лоб, старше меня на четыре года. Вкаком-то смысле через него я к Богу и пришла. Когда девяностые только начались, Женя по кривой дорожке пошел. Обычно по кривой дорожке к Богу не добираются, но ему повезло…

Пассажир. Глава I

Если спокойно лежать и стараться не дергаться, нога практически не болит, вот я и стараюсь устроиться на заднем сидении лежа, осторожно поджав ноги. Обезболивающее уже не действует, так что надо привыкать терпеть, пока заживет. Через полузакрытые глаза смотрю в темное окошко, а там одна чернота. Должен лес бегать, но слишком уж темно, и отраженного света фар не хватает. Нет ни звезд, ни луны… Будь оно все проклято.

Двадцать четвертая «Волга» оглушительно тарахтит подо мной и неприятно подпрыгивает на кочках, отзываясь резкой болью. Думаю про себя – как хорошо, что не взяли «буханку».

– Жемчуг, ты как? – спрашивает Сергей Деркач. Он ненадолго отвлекается и оглядывается, пытается рассмотреть мое лицо. Мне не хочется вступать в разговор, и я не отвечаю, только смотрю через ресницы.

– Уснул? – спокойно осведомляется Салман, сидящий спереди, на месте пассажира. – Не отвлекайся от дороги, Сергей. А то так уедем, что не вернемся.

Сергей и Салман – мои, так сказать, бригадиры. Или командиры, так точнее. Мужики они серьезные, уверенные в себе. Прошли Афган, и понятия для них – не пустой звук. То, что меня после пулевого ранения обработали и везут прятать теперь, означает, что после армии я сделал правильный выбор, присоединившись именно к их бригаде.

Уверен, что какие-нибудь молоковские просто прирезали бы меня по-тихому. Этим мразям даже воровской закон не писан.

– Спит, – отвечает Салману Сергей и тут же спрашивает: – Что будем делать с Молоком после вот этого всего?

Я сразу – ушки на макушке. Понятное дело – разговор не для простого быка, но интересно же, какими планами руководство живет.

– Может, на обратном пути обсудим, Сергей? – спрашивает Салман.

– Не ссы, Жемчуг спит, – успокаивает Деркач.

– А какие твои предложения?

– Я считаю, ответить надо по-настоящему грубо, – Сергей говорит жестко, цедит слова сквозь зубы, сдерживается, чтобы говорить потише. – С мокрым делом.

– Кого предлагаешь замочить? – спокойно осведомляется Салман.

– Сиплого и его шестерок. Всех, я их знаю поименно. Когда начнем, кто-то попрячется, но это вопрос времени. Каждую мразь достанем, каждого заставим заплатить за пацанов.

– Откуда ярость такая, Сергей? Мстить хочешь?

Голос у Салмана чуть хрипловатый, с легким нерусским акцентом. Кто он по национальности, я точно не знаю. Вроде бы курд какой-то или араб. Не таджик и не узбек точно – этих я хорошо отличаю.

– Хочу, Салман. Скажешь, ты не хочешь?

– Мстить нужно холодно. Что тебе пацаны Сиплого? Они такие же простые ребята, вот как Жемчуг. Им сказали мочить – они мочили. Ты лучше скажи, кто дал разрешение на нас наехать?

– Кто дал? Ясно кто – Молоко…

Молоко – это пришлая иркутская погань, пытавшаяся подмять под себя Энск. Шакал-беспредельщик с красной мордой, обесцветивший волосы хной, словно какой-то пидор. Из-за белых волос его и звали Молоком, но погоняло «прыщ» подошло бы ему куда точнее.

Впрочем, так во мне говорят оскорбленная на стрелке честь и боль в ноге. Молоко многих подмял под себя. Даже некоторые авторитеты спасовали перед его энергичным подходом к решению вопросов.

– …но с ним мы сделать ничего не можем, – расстроенно утверждает Сергей.

– А что такое? – с особым тоном переспрашивает Салман. Я не могу его видеть, но чувствую, что он как будто улыбается.

– Его посадил на Иркутск Муха, а он – вор. Настоящий, блатной.

– И что? Мы с тобой, доблестные воины-интернационалисты Советской Армии, должны обосраться от страха перед этой сволочью? Думаешь, Муха не дал добро, чтобы нас мочить?

– Конечно, дал. Хорош, Салман, остановись. Храбрость должна опираться на силу.

– Не только. Про ум не забывай. Сейчас есть хорошее окно возможностей. У Мухи конфликт с кавказцами. По Сибири колесят азеры, нохчи и прочие чурки разной степени отмороженности. Им плевать на блатных, они не спрашивают и не предупреждают. Валят всех подряд – жен, детей, по беспределу. Конченые. Никто не удивится, если в один прекрасный день они замочат и Муху, и Молоко.