Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 67)
Он вывел аккуратным чертежным шрифтом:
Перо замерло. Липатов снял очки, подышал на линзы и принялся протирать их белоснежным платком, глядя в темное окно.
Что написать? Правду?
Если написать правду, то Павла Кузьмина нужно не повышать в разряде, а сажать года на три за порчу социалистической собственности, нарушение техники безопасности и хулиганство с особым цинизмом.
В памяти всплыла картина двухнедельной давности: Пашка, грязный по локоть, стоит посреди двора с болгаркой в руках и с радостным оскалом пилит уши у дефицитных кинескопов, пока вокруг летит стеклянная крошка.
Вспомнился запах паленой пластмассы, когда Пашка паяльником прожигал отверстия в корпусе, потому что дрель перегрелась.
Липатов вспомнил, как Пашка учил Громова открывать бутылку «Жигулевского» об край стола с осциллографом, и как Громов, этот сноб от кибернетики, смотрел на монтажника с благоговейным ужасом.
Сергей Дмитриевич вздохнул. Он был человеком правил. Вся его жизнь была построена на ГОСТах, ОСТах и СНиПах. Он верил, что если следовать инструкции, мир будет безопасным и предсказуемым. Но этот проект… «Сфера» разрушила его мир. Она показала, что иногда инструкция — это просто бумага, которой можно подтереться, а реальность требует молотка, изоленты и какой-то матери.
И Пашка Кузьмин был живым воплощением этой новой, пугающей реальности.
Дверь лаборатории скрипнула. Липатов не обернулся — он узнал вошедшего по шагам. Шаркающая походка человека, у которого кеды на размер больше, чем нужно.
— Сергей Дмитрич, вы тут? — голос Пашки звучал приглушенно.
— Здесь, Павел. Войдите. Закройте дверь, дует.
Пашка просочился в комнату. Он был, как всегда, одет в растянутый свитер, который, казалось, состоял из одних только затяжек и пятен от канифоли. В руках он держал какой-то сверток.
— Я это… насчет ребер, — сказал он, подходя к столу, но не решаясь сесть. Он всегда робел перед «чистой зоной» Липатова. — Левша макет сделал, а я приклеил. Дихлорэтаном. Вроде держит.
Он положил на край стола кусок серой пластмассы. Это была верхняя крышка корпуса «Сферы», на которую были наварены вертикальные ребра высотой в сантиметр. Теперь, если положить сверху книгу, между ней и вентиляционными отверстиями оставался зазор. Просто, грубо, эффективно.
Липатов надел очки и придирчиво осмотрел шов.
— Пузыри, — констатировал он, тыкая пальцем в стык. — Клея много налил. Надо было меньше, но под прессом держать дольше.
— Так времени не было, — оправдался Пашка. — Зато не оторвешь. Я пробовал. Зубами грыз.
— Верю, — Липатов отодвинул деталь. — Зубами ты грызть умеешь. Садись, Павел. Разговор есть.
Пашка с опаской посмотрел на стул, потом на свои штаны, словно проверяя, не оставит ли он грязи на казенной мебели, и сел на самый краешек.
— Что, опять накосячил? — спросил он тоскливо. — Это из-за той кружки с чаем, которую я на чертеж опрокинул? Я же извинился, Сергей Дмитрич. Я все перечертил… ну, через стекло перевел.
— Нет, — Липатов взял со стола исписанный бланк и протянул его Пашке. — Читай.
Кузьмин взял листок грязными пальцами, вчитался. Губы его шевелились, проговаривая сложные бюрократические обороты.
— «Ходатайствую о присвоении Кузьмину П.А. четвертого квалификационного разряда…» — прочитал он вслух и поднял глаза. В них светилось неподдельное удивление. — Четвертого? Это же… это сто двадцать рублей оклад? Плюс прогрессивка?
— Сто тридцать, если с выслугой, — поправил Липатов. — Ты заслужил, Павел. Работал за двоих. За троих. Если бы не твои руки, мы бы эту партию не сдали.
Пашка расплылся в улыбке. Широкой, щербатой, совершенно детской.
— Ну, спасибо, Сергей Дмитрич! Вот уважили! Я-то думал, вы меня за джойстик ругать будете, что я потенциометры утащил… А тут — четвертый разряд! Мать обрадуется. Она все пилит: «Иди на завод, иди на завод, там стабильность». А я ей говорю: «У нас тут наука, мам, кибернетика!».
Липатов позволил себе едва заметную улыбку — лишь уголки глаз дрогнули за стеклами очков.
— Подпиши внизу. «С характеристикой ознакомлен».
Он протянул свою любимую перьевую ручку. Пашка взял её с трепетом, как берут наградное оружие, и, высунув язык от усердия, вывел закорючку.
— Всё? — спросил он, возвращая ручку.
— Всё. Завтра отнесу в отдел кадров. Можешь идти, Павел. Поздно уже.
Пашка встал. Потоптался на месте. Потом снова сел.
Липатов удивленно поднял бровь.
— Сергей Дмитрич… — начал Пашка и замялся. Он теребил край своего свитера, вытягивая очередную нитку. — А можно… можно я не буду брать четвертый разряд?
Липатов замер. Ручка в его руке зависла над бумагой.
— Не понял. Тебе деньги не нужны?
— Деньги нужны, — быстро сказал Пашка. — Очень нужны. Я ж мотоцикл хочу, «Яву». Старую, правда, но на ходу. Но… начальник сборочного цеха уже намекал: получу четвертый разряд — он меня сразу заберет на конвейер. План гнать в две смены.
Он глубоко вздохнул, словно перед прыжком в холодную воду.
— А я учиться хочу, Сергей Дмитрич.
В лаборатории повисла тишина. Только дождь стучал в окно, да гудела лампа дневного света, которая всегда начинала моргать к вечеру.
Липатов аккуратно положил ручку на стол. Параллельно линейке.
— Учиться, — повторил он нейтральным тоном. — В ПТУ? Повышать квалификацию?
— Нет. В институт. — Пашка поднял глаза. Теперь в них не было детской радости, был какой-то новый, твердый, взрослый блеск. — В Политех. Или в МИРЭА, если потяну. На вечернее.
Липатов откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул.
— Зачем тебе это, Паша? У тебя золотые руки. Ты мастер. Через пять лет у тебя будет шестой разряд, будешь получать как я, а то и больше, если на сделке. Инженер — это… — он обвел рукой свой стол, заваленный бумагами. — Это писанина. Это согласования. Это когда ты знаешь, как сделать лучше, а тебе говорят делать как дешевле. Ты же любишь железо.
— Люблю, — кивнул Пашка. — Только я дурак, Сергей Дмитрич.
— Самокритично.
— Нет, правда. Вот мы когда «Сферу» собирали… Я паяю, да? Я вижу: схема красивая. Но я не понимаю,
Пашка вскочил и начал ходить по комнате. Это было нарушение субординации, но Липатов молчал.
— Я видел, как вы с Морозовым спорили про теплоотвод. Про конвекцию. Формулы писали. А я стоял и только дырки сверлил. Я не хочу всю жизнь дырки сверлить, Сергей Дмитрич! Я хочу понимать,
Он остановился напротив стола и посмотрел на Липатова с отчаянием.
— Я понимаю, что я… ну, неуч. Школу еле закончил, тройки одни. Мать говорит: «Куда тебе в институт, рылом не вышел». Но я же вижу, что вы делаете. Это же… магия. Настоящая. Я тоже хочу быть магом, а не подмастерьем, который колбы моет.
Липатов смотрел на этого лохматого парня и чувствовал странное, щемящее чувство в груди. Что это? Ревность? Страх потерять удобного подчиненного, который без вопросов сделает любую грязную работу?
Или гордость?
Он вспомнил себя двадцать лет назад. Худого, в перешитом отцовском пиджаке, стоящего перед приемной комиссией Бауманского. Он тоже тогда думал, что инженерия — это магия. Жизнь, конечно, быстро выбила из него эту дурь, заменив магию сопроматом и деталями машин, но искра… искра была.
— Математику помнишь? — сухо спросил Липатов.
— Э-э… — Пашка сбился с пафосного настроя. — Ну… таблицу умножения помню. Квадратные уравнения… дискриминант там…
— Интегралы? Производные? Основы матанализа?
Пашка понурился.
— Нет. Не помню. Проходили мимо.