Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 66)
— Мемуары Седых? — предположил Громов.
— Список расстрелянных? — хмыкнул Олег.
— Это Журнал Боевых Действий, — сказал Алексей. — Из школы номер тринадцать. И судя по записям, мы проигрываем эту войну.
Он бросил тетрадь на центр стола. Она шлепнулась с тяжелым звуком.
— Читайте. Страница два. «Клавиша Ввод».
Липатов протянул руку, взял тетрадь, поправил очки и начал читать. Его лицо оставалось бесстрастным, но Алексей заметил, как дернулся уголок рта.
— «Нажимать с усилием»… — пробормотал Сергей Дмитриевич. — «Ударить кулаком»… Варвары. Это прецизионная механика. Геркон КЭМ-2 имеет рабочий ход два миллиметра. Усилие срабатывания — пятьдесят грамм. Зачем бить кулаком?
— Затем, Сережа, — мягко сказал Алексей, — что это дети. У них нет понятия «пятьдесят грамм». У них есть понятие «Врежь, чтоб заработало». И если твоя клавиша требует нежности, значит, она не подходит для школы. Что там с механизмом возврата?
Липатов поморщился, как от зубной боли.
— Там П-образная скоба. Сталь 65Г. Но… в последней партии проволока была мягковата. Снабжение привезло замену, сказали — аналог.
— Аналог из пластилина? — уточнил Олег. — Серега, я тебе говорил: скоба гнется. Если нажать на край пробела, его клинит.
— Это нарушение правил эксплуатации! — взвился Липатов. Впервые за все время его голос дрогнул. — Нельзя нажимать на край! Нужно нажимать по центру! Это написано в технических условиях!
— Дети не читают инструкции! — рявкнул Морозов. Он ударил ладонью по столу. — Хватит прикрываться бумажками! Мы сделали продукт, который не выдерживает реальности. Инструкция — это для прокурора. А для пользователя нужно железо.
Тишина повисла в комнате. Липатов медленно опустил голову.
— Я понял. Нужна проволока толщиной 1.2 мм. И направляющие шахты нужно смазывать не циатимом, а графитом. Циатим густеет и собирает пыль.
— Запиши, — кивнул Алексей. — К завтрашнему утру мне нужно решение. Хоть из рояльных струн гни эти скобы, но чтобы пробел работал, даже если на него сядут.
Он повернулся к Громову.
— Теперь ты, гений. Что за незадокументированные сюрпризы с нецензурщиной?
Громов покраснел. Редкое зрелище — краснеющий программист.
— Ну… это не совсем нецензурщина. Это шестнадцатеричный дамп памяти при переполнении стека. Просто… там адресное пространство так совпало, что коды символов выглядят как… ну, как слово из трех букв. Если читать по диагонали.
— Убери, — приказал Алексей. — Чтобы никакого дампа. Пусть пишет «ОШИБКА» или просто виснет молча. Ты понимаешь, что будет, если это увидит учительница литературы? Или, не дай бог, инспектор из Облоно? Нас обвинят в идеологической диверсии. «Советская ЭВМ материт пионеров». Заголовок для «Голоса Америки».
— Понял, — буркнул Громов. — Сделаю заглушку. Но память… Алексей Николаевич, у нас всего два килобайта ОЗУ. Стек переполняется, потому что дети пишут рекурсивные программы. Они быстро учатся.
— Значит, оптимизируй интерпретатор. Или научи их не писать рекурсию.
— А греется он почему? — подал голос Левша. Он развернул свою тряпку. Внутри лежал корпус от «Сферы», но какой-то странный. Весь в дырках, как дуршлаг, но дырки были закрыты мелкой металлической сеткой. — Я вот тут подумал, — прогудел Валера. — Дырки сверлить — это хорошо, но дети туда пихают скрепки. Я у себя в цеху нашел сетку. металлическую. От фильтров для топлива. Если её подклеить изнутри — воздух идет, а скрепка не пролезет. И выглядит… ну, по-заводскому.
Алексей посмотрел на корпус. Это было грубо, но эффективно. Индастриал-дизайн по-советски.
— А что делать с тем, что они закрывают вентиляцию книгами? — спросила Люба. — Верхняя крышка плоская. Это же естественная полка. Я сама туда кружку ставлю.
— Сделать крышку наклонной? — предложил Олег. — Градусов сорок пять. Все будет скатываться.
— Тогда придется переделывать пресс-форму, — возразил Липатов. — Это месяцы. И новый штамп. Рябов на «Счетмаше» меня убьет.
— Не надо переделывать форму, — сказал Левша. — Можно приклеить ребра. Сверху. Пластмассовые ребра высотой сантиметр. Книгу положишь — а под ней зазор. Воздух пройдет.
Алексей кивнул.
— Гениально и просто. Валера, с тебя макет ребер. Сережа, с тебя — согласование изменений в ТУ. Назови это… «элементы пассивного теплоотвода и эргономической защиты».
— «Ребра жесткости», — поправил Липатов, что-то быстро чертя в блокноте. — Так проще согласовать. Скажем, что корпуса трескаются, усиливаем конструкцию.
Работа закипела. Всего десять минут назад они были группой уставших, подавленных людей, мечтающих о покое. Теперь они снова стали командой. В воздухе запахло не перегаром и цикорием, а идеями.
Алексей смотрел на них и ощущал, как отпускает фантомная тяга к курению. Адреналин — лучший заменитель никотина.
— И последнее, — сказал он, когда обсуждение стихло. — Звонил Белов.
Все напряглись. Имя секретаря парткома действовало как команда «Воздух!».
— Нас хотят наградить еще работой. Пять школ. К ноябрю. Пятьдесят комплектов.
— Мы не успеем, — сразу сказал Олег. — У нас нет комплектующих. Герконов нет. Кинескопов у Зинаиды осталось штук двадцать, и те царапанные в хлам. Микросхемы… Борис Аркадьевич сказал, что лимиты на этот квартал выбраны.
— Значит, будем искать новые лимиты, — жестко сказал Алексей. — И новые источники. «Партизанщина» закончилась, товарищи. Начинается война. Позиционная, окопная война за ресурсы.
Он встал.
— План такой. Громов — правишь программное обеспечение. Убираешь неприличные символы, оптимизируешь стек. Люба, Олег — вы едете в школу. Берете паяльники, запчасти. Это теперь называется «гарантийное обслуживание». Пройдите по всем машинам. Пропаяйте разъемы. Если надо — замените пружины на месте, пока Липатов не родит новые.
— Есть, — кивнула Люба.
— Липатов — ты едешь на «Счетмаш». Не в филармонию, Сергей Дмитриевич, а к Рябову. И без новых скоб не возвращайся. Если надо — стой у станка сам.
— Я никогда не был в филармонии в рабочее время, — обиженно сказал Липатов, но блокнот закрыл.
— Левша — делай ребра. И сетку. Попробуй на одном корпусе, покажи мне вечером.
— Сделаем, начальник, — ухмыльнулся Валера.
— А я, — Алексей вздохнул, — пойду к Седых. Выбивать фонды под «надежду отрасли». Статья в газете — это не только слава, это еще и дубина. И я собираюсь ею помахать.
Он посмотрел на часы. 14:40.
— Все свободны. За работу.
Команда начала расходиться. Шумно, с обсуждениями, спорами. Громов уже доказывал Любе, что рекурсия — это красиво. Олег объяснял Левше, какой клей лучше возьмет латунную сетку.
Алексей остался один.
Тишина исчезла. Лаборатория снова жила. Она дышала, скрипела стульями, шелестела бумагой.
Он подошел к тетради, лежащей на столе. Журнал из школы. Список их грехов и ошибок.
Он взял карандаш и на чистой странице, под датой «7 сентября», написал:
Это была ложь. Гарантировать бесперебойную работу советской техники не мог даже Господь Бог, не то что ведущий инженер КБ. Но это была необходимая ложь. Та, которая заставляет мир вращаться.
Алексей сунул карандаш в карман и вышел в коридор.
Впереди был длинный путь к кабинету начальника. Путь, вымощенный благими намерениями, дефицитными накладными и статьей в газете «Электронмашевец».
Жизнь продолжалась. И она, черт побери, налаживалась.
Глава 37. Пашка и Липатов
Сентябрьский дождь за окном лаборатории КБ-3 обладал удивительным свойством: он смывал с реальности налет героического пафоса, оставляя только серую, мокрую, пахнущую прелыми листьями и остывающим асфальтом прозу жизни. Капли били в стекло с монотонностью метронома, отсчитывающего время до следующего аврала, до очередной «битвы за урожай», до нового безумного дедлайна, который спустит сверху товарищ Белов.
Сергей Дмитриевич Липатов сидел за своим кульманом, превращенным в письменный стол. Вокруг него царил идеальный, стерильный порядок, возможный только в эпицентре хаоса. Карандаши «Кохинор» были заточены так остро, что ими можно было проводить хирургические операции, и лежали по ранжиру твердости: от 2H до 2B. Ластик был отчищен от грифельной грязи о кусок наждачки. Линейка лежала параллельно краю столешницы с точностью до миллиметра.
Липатов писал.
Перед ним лежал бланк с шапкой «Производственная характеристика». Документ, от которого зависела судьба человека в советской бюрократической машине. Бумага была плохой, рыхлой, желтоватой — снабжение экономило на канцелярии, отдавая лучший ватман в партком, — и перо автоматической ручки периодически цеплялось за ворсинки, грозя посадить кляксу.
Сергей Дмитриевич ненавидел кляксы. Клякса — это хаос. Это неконтролируемое поведение материи. Это нарушение ТУ.