Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 6)

Это был его шедевр. Сборочный чертеж клавиатурного блока. Липатов потратил невероятное количество времени, выверяя каждый изгиб, каждое ребро жесткости. Клавиши располагались не просто рядами — они были сгруппированы с учетом эргономики, которую Сергей подсмотрел в зарубежном журнале, чудом попавшем в библиотеку.

— Смотри, — он разгладил лист ладонью. — Видишь узел крепления геркона?

Пашка наклонился, жуя украденный у соседки сухарик.

— Ну, вижу. Геркон КЭМ‑2, установлен в пластмассовый толкатель клавишного устройства ввода согласно чертежу. Магнит кольцевой.

— Не просто вставлен. Здесь посадка с натягом. И зазор между магнитом и колбой должен быть ровно полтора миллиметра. Если будет один и два — сработает от чиха. Если один и восемь — придется молотком по клавишам бить. Ты понимаешь, что это значит?

— Что нам на заводе скажут, что мы психи? — предположил Пашка.

— Это значит, — Липатов проигнорировал реплику, — что мы должны стоять над душой у каждого настройщика литьевой машины. Мы должны лично проверять каждую партию толкателей штангенциркулем.

Пашка вздохнул и откинулся спиной на шаткую переборку вагона. За окном проносилась черная пустота, изредка разрываемая огнями переездов.

— Сергей Дмитриевич, вы, конечно, голова. Но вы жизни не знаете.

— Это я-то не знаю? — Липатов оскорбленно приподнял бровь. — Я пятнадцать лет в отрасли.

— В отрасли — да. А на заводе «Счетмаш» вы были? Там же конвейер. Им план гнать надо. Кассовые аппараты. Им ваши полтора миллиметра зазора — как собаке пятая нога. Они возьмут пресс-форму от старой модели, подпилят напильником, скажут «и так сойдет». А мы с вами будем бегать с этим ватманом и кричать про ГОСТ.

Липатов ощутил, как внутри закипает холодное бешенство. Этот мальчишка, этот вчерашний школьник, смеет ставить под сомнение святость Технической Документации!

— Документация — это закон, — отчеканил Сергей. — Если в чертеже указан размер, он должен быть соблюден. Иначе самолеты будут падать, а мосты — рушиться.

— Так у нас не самолет, — парировал Пашка. — У нас, по сути, игрушка. Для дома. Ну будет кнопка чуть туже нажиматься, ну и что?

— И то! — Липатов даже привстал. — Если кнопка нажимается туго, оператор устает через двадцать минут. Если она дребезжит — ЭВМ получает двойной сигнал. Вместо буквы «А» ты получишь «АА». Ты этого хочешь? Чтобы ЭВМ заикалась?

Пассажирка напротив перестала жевать и с интересом уставилась на спорщиков. Слово «ЭВМ» прозвучало в душном вагоне как заклинание.

В этот момент в проходе появилась проводница — монументальная женщина с усталым лицом и неизменным чайным подносом. Звон стекла о металл был музыкой железных дорог.

— Чай брать будете? С сахаром, без? Белье сдаем заранее.

— Два чая, — сказал Липатов, доставая мелочь. — И, пожалуйста, стаканы почище.

— У нас все чистое, мужчина, не в трамвае, — обиделась проводница, с грохотом водружая два дымящихся стакана в узорчатых подстаканниках на их столик.

Стаканы дрожали в такт ходу поезда, чай плескался у самых краев, угрожая вырваться на свободу.

Липатов подождал, пока проводница уйдет, и вернулся к прерванной лекции. Он решил зайти с другой стороны. Если юность не уважает авторитет, её нужно подавить знаниями.

— Хорошо, Кузьмин. Давай проверим твою матчасть. Ты ведь у нас техник?

— Ну.

— Не «ну», а «так точно». Скажи мне, почему мы просто не поставим в клавиатуру обычные микрокнопки, например, КМ-1 или КМ-2?

Пашка закатил глаза, потянулся за своим стаканом, обжег пальцы и отдернул руку.

— Потому что КМ-1 — это кнопка малогабаритная, однополюсная. КМ-2 — двухполюсная, у нее ресурс чуть больше, но она жестче. Но главное — для клавиатуры нужны именно герконы, потому что у любых КМ-ок механика сыпется через десять тысяч нажатий. А нам надо миллион.

— Правильно, — кивнул Липатов, немного смягчившись. — А теперь скажи мне, какой дребезг контактов допустим для нашей схемы ввода?

— Никакой не допустим. Выход клавиатуры идёт сразу на вход «Сферы». Так что сигнал должен быть чистым, как слеза. Поэтому и бьемся за герконы — у них физического дребезга почти нет, в отличие от кнопок.

— Вот! — Липатов поднял палец вверх. — «Лишь бы уверенно». А уверенность, Павел, рождается из точности изготовления. Если шток будет болтаться в шахте, магнит перекосит. Геркон не сработает. И твой Громов со своей программой будет давить пустоту.

Он снова склонился над чертежом, показывая карандашом разрез клавиши.

— Смотри сюда. Вот тут, в основании, я предусмотрел ребро. Оно направляет шток. Если его не отлить, если упростить форму…

Внезапно вагон содрогнулся. Где-то впереди машинист, видимо, решил проверить бдительность пассажиров или увидел на путях лося. Состав резко, с визгом тормозов, клюнул носом.

Всё произошло за доли секунды.

Пожилая соседка ойкнула, хватаясь за столик. Чемодан в проходе поехал вперед. А полный до краев стакан с кипятком, стоявший у левой руки Липатова, под действием инерции поехал прямиком на разложенный чертеж.

Липатов увидел это. Его мозг, натренированный на анализ статических нагрузок и электрических схем, мгновенно просчитал траекторию. Он понял: сейчас тяжелый подстаканник опрокинется. Горячая коричневая жидкость зальет ватман. Чернила поплывут. Синька превратится в грязную тряпку. Три недели работы. Единственный экземпляр, утвержденный Седых.

Это была катастрофа.

Липатов видел катастрофу, он понимал её последствия, он ужаснулся ей. Но его тело, привыкшее к размеренной работе за кульманом, запаздывало. Рука только начала движение, чтобы перехватить стакан, но мозг уже знал — не успеет. Слишком далеко. Слишком быстро.

Ватман был обречен.

И тут воздух рассекла тень.

Рука Пашки Кузьмина метнулась через стол не как рука человека, а как манипулятор автоматического манипулятора. Он не стал пытаться ловить стакан аккуратно. Он просто подставил ладонь ребром, отсекая поток жидкости от бумаги, и одновременно другим движением смахнул чертеж со стола на свои колени.

Стакан опрокинулся. Кипяток плеснул на скатерть, на брюки Липатова, на руку Пашки.

Поезд дернулся еще раз и замер, тяжело дыша пневматикой.

В купе повисла тишина, нарушаемая только шипением капель чая, падающих на пол.

— Твою ж дивизию… — прошептал Пашка, тряся обожженной рукой.

Липатов сидел, замерев. Его сердце колотилось где-то в горле. Он медленно перевел взгляд со стола, где в луже чая плавали кусочки сахара, на Пашку.

— Чертеж… — выдохнул он.

— Живой, — Пашка поднял лист. Тот был сухим, если не считать крошечного пятнышка в самом углу. — Только напугался немного.

Липатов перевел взгляд на руку стажера. Костяшки пальцев покраснели, кожа начинала вздуваться.

— Павел… — голос Сергея дрогнул. Он вдруг почувствовал себя бесконечно старым и неуклюжим. — Ты обварился.

— Ерунда, — Пашка сунул руку в рот, подул на пальцы. — Зато «Клава» спасена. А то вы бы меня убили, если бы пришлось перечерчивать.

Сергей Дмитриевич смотрел на этого лохматого парня в тельняшке и вдруг понял одну простую вещь. Вещь, которой не было ни в одном ГОСТе.

Идеальный чертеж мертв, пока его никто не защищает. Теория бессильна, когда мир начинает трясти. И в этом поезде, несущемся в неизвестность, его педантичность стоила ровно ноль без реакции этого мальчишки.

Липатов молча встал. Он достал из портфеля чистый платок (второй, запасной), смочил его остатками минералки из бутылки.

— Дай руку.

— Да ладно, Сергей Дмитриевич, само…

— Руку дай! — рявкнул Липатов так, что соседка перекрестилась.

Пашка послушно протянул покрасневшую кисть. Липатов осторожно приложил влажную ткань к ожогу.

— Спасибо, — тихо сказал он, не глядя в глаза стажеру. — За реакцию. В ТУ этого не пропишешь.

— Да ладно, — смутился Пашка. — Это я просто… испугался.

— Чего?

— Что мы в Калугу приедем, а показывать нечего. Стыдно же.

Липатов усмехнулся. Впервые за вечер его лицо утратило выражение страдальческой брезгливости. Он аккуратно свернул спасенный чертеж и убрал его обратно в папку. Щелкнул замками. Теперь этот звук казался не лязгом затвора, а захлопыванием сейфа.

— Так, Кузьмин. Доставай.

— Что доставать? — не понял Пашка.